Китежанка




НазваниеКитежанка
страница1/9
Дата публикации26.02.2013
Размер1.51 Mb.
ТипКнига
skachate.ru > Литература > Книга
  1   2   3   4   5   6   7   8   9
ИРИНА СЛУЖЕВСКАЯ
КИТЕЖАНКА
(ПОЭЗИЯ АХМАТОВОЙ: ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ)

А.Г.Найману и И.М.Ефимову,

с благодарностью

Автор глубоко признателен А.Найману, О.Лекманову, С.Сапожникову, С.Волкову и А.Генису за помощь в работе над книгой.

Мне всегда хотелось понять, откуда к Ахматовой «пришла» «Поэма без героя». Помните: ««Первый раз она пришла ко мне в Фонтанный Дом в ночь на 27 декабря 1940 года....» 1. Ответа на этот вопрос ахматоведение обычно ищет вовне, на «чужих» страницах. Меняя тактику, мы попробуем поискать его «внутри» ахматовской поэзии тридцатых годов. Стихотворения тридцатых годов, выстроенные в хронологическом порядке, позволят нам пойти к поэме путем Ахматовой, от текста к тексту. Хронологический ход, оставляющий в поле зрения только стихи и время, поможет увидеть лирику в свете поэмы, поэму - в свете лирики и Ахматову – в центре всех пересечений.

Ахматовская поэзия тридцатых годов изучена более чем подробно. Без тени претензий я сознаю, что предлагаемый опус нов, может быть, только расположением материала. Всех известных мне предшественников я старалась назвать. 2 Заранее прошу прощения у тех, кто пропущен, и с благодарностью принимаю любые поправки.

Книга написана в неакадемическом ключе.

* * *

В судьбе Ахматовой 1925 год отмечен особо. В шестидесятые годы она вспоминала: «После моих вечеров в Москве (весна 1924) состоялось постановление о прекращении моей литературной деятельности. Меня перестали печатать в журналах и альманахах, приглашать на литературные вечера. (Я встретила на Невском М.Шагинян. Она сказала: «Вот вы какая важная особа. О вас было постановление ЦК: не арестовывать, но и не печатать»). (V, 207) 3 «За этим сразу началось многолетнее пребывание “под крылом у гибели”», -- писала Ахматова в другом автобиографическом фрагменте и продолжала: «Затем мое имя вычеркнуто из списка живых до 1939 года...

Вокруг бушует первый слой революционной молодежи, с законной гордостьюожидающий великого поэта из своей среды. Гибнет Есенин, начинает гибнуть Маяковский, полузапрещен и обречен Мандельштам, пишет худшее из всего, что он сделал (поэмы), Пастернак..., уезжают Марина и Ходасевич. Так проходит десять лет. И принявшая опыт этих лет -- страха, скуки, пустоты, смертного одиночества -- в 1936 я снова начинаю писать, но почерк у меня уже изменился, но голос уже звучит по-другому. А жизнь приводит под уздцы такого Пегаса, который чем-то напоминает апокалипсического Бледного Коня...

Возникает Реквием (1935--1940). Возврата к первой манере не может быть. Что лучше, что хуже -- судить не мне. 1940 -- апогей. Стихи звучали непрерывно, наступая на пятки друг другу, торопясь и задыхаясь: разные и иногда, наверно, плохие. В марте “Эпилогом” кончился “Requiem”. В те же дни -- “Путем всея земли” («Китежанка»), т.е. большая панихида по самой себе, осенью одновременно -- две гостьи: Саломея (“Тень”) и моя бедная Ольга (“Ты в Россию пришла ниоткуда”), и с этой таинственной спутницей я проблуждала 22 года» (V, 202).

B судьбe Ахматовой 1925 год облaдaeт оcoбым статуcом не только потому, что судьбой этoй впервые распорядилось постановление ЦК, но и потому, что «Музой» и «Лотовой женой» (1924) закончился первый ранний этап aхматовской поэзии. Говоря о новом голосе и новом почерке, появившихся спустя десятилетие, Ахматова, безусловно, права. Тридцатые годы в ее поэтической судьбе -- самое неожиданное, баснословное время. Им, как известно, предшествовала многолетняя пауза (примерно тогда же настигшая и Мандельштама, и Пастернака). Второе рождение Ахматовой приходится на 33-34 годы. Два стихотворения, с которых мы начнем, написаны в 1928 и1929 годах и являются предвестниками поэзии тридцатых. Одно из них может считаться первым, дальним подступом к «Поэме без героя» в лирике нового периода. Это стихотворение «Если плещется лунная жуть…» -- исток ахматовского движения наперекор «бегу времени», «прямо под ноги пулям, расталкивая года» (III, 31).

Можно поручиться, что в 1928 году, когда оно было написано, никто не распознал бы тут нового почерка. Как удивился бы такой воображаемый знаток, если бы ему сказали, что этому глубоко частному, казалось бы, утопающему в деталях личного опыта стихотворению предстоит стать ростком целой эпохи и, по существу, иной поэзии:
Если плещется лунная жуть,

Город весь в ядовитом растворе.

Без малейшей надежды заснуть

Вижу я сквозь зеленую муть

И не детство мое, и не море,

И не бабочек брачный полет

Над грядой белоснежных нарциссов

В тот какой-то шестнадцатый год…

А застывший навек хоровод

Надмогильных твоих кипарисов.

(I, 415)
В 1928 году ахматовская поэзия вступает в пределы воспоминания. Вглядимся в его черты.

Первое. Ночь, с которой у Ахматовой всегда связано приближение прошлого. Память, ночь и раскаяние навсегда соединены для руской поэзии Пушкиным («Когда для смертного умолкнет шумный день...»). Мы еще прочтем аналог этого откровения, который Ахматова напишет в 1936 году.

Дальше: пейзаж, или локус. Ночь у Ахматовой -- глубоко, томительно петербургская. Уже в первой строке: «Если плещется лунная жуть…» -- город залит луной, чей свет назван «ядовитым раствором» и «зеленой мутью». Отметим цвет и качество лунного пейзажа: зелень и яд. Оценим полноту погружения города в эту стихию: лунная жуть плещется, город весь в ядовитом растворе. Пейзаж сопряжен с ядом, преступлением, небытием. Ночной Петербург увиден Ахматовой как стихия кошмара, явного и еще не определенного ужаса.
Вот три составляющие ахматовского воспоминания: ночь, Петербург и ужас.

А дальше перед нами возникает цель, конечный пункт движения в прошлое. Он состоит из двух слоев. В первом находятся воспоминания внешние, отвергнутые. Они светлы, легки, воздушны, их общим началом может быть радость, или счастье, или обаяние:
И не детство мое, и не море,

И не бабочек брачный полет

Над грядой белоснежных нарциссов…
Повторяющееся отрицание заключает эту акварель в черную траурную рамку: прошедшее навсегда оставлено позади, в сегодняшний день героини попадает не оно. Что же видится ей «сквозь зеленую муть», что выбирает память?
…А застывший навек хоровод

Надмогильных твоих кипарисов.
По описанию могилы ясно, что это Крым. В Крыму похоронен Николай Владимирович Недоброво, про которого Ахматова, среди прочего, сказала: «А он, может быть и создал Ахматову». 4

Как известно, Недоброво был близким другом Ахматовой. Его исключительная роль в ее судьбе определяется, в основном, двумя событиями. Первое: после выхода второго ахматовского сборника «Четки» (март 1914 года) он написал статью «Анна Ахматова», о которой Ахматова (в 1940 году) сказала Л.К.Чуковской: «Потрясающая статья, пророческая… Я читала ночью и жалела, что мне не с кем поделиться своим восхищением. Как он мог угадать жесткость и твердость впереди? Откуда он знал? Это чудо. Ведь в то время принято было считать, что все эти стишки -- так себе, сентименты, слезливость, каприз. Паркетное ломанье. Статья Иванова-Разумника, кажется, так и называлась “Капризники”. Но Недоброво понял мой путь, мое будущее, угадал и предсказал его потому, что хорошо знал меня». 5

Статья -- вклад отмеченный, канонический. Позволим себе коснуться и другой стороны существования Недоброво в том биографическом мифе Ахматовой, который стал материалом ее поэзии и потому - законным предметом нашего разговора. Ахматову и Недоброво связывали любовные отношения. В 1916 году Недоброво познакомил ее со своим близким другом Борисом Анрепом. Это знакомство перешло в сердечную привязанность. С появлением Анрепа чувства Ахматовой к Недоброво изменились. В лирике тридцатых годов с этим событием будут ассоциироваться темы вины, предательства, мук совести. Все это необходимо держать в уме, читая заключительное двустишие стихотворения 1928 года -- первого воспоминания Ахматовой о «каком-то шестнадцатом годе».

В кипарисах, окруживших могилу, подчеркнута не красота. Их «застывший хоровод» противостоит «брачному полету» бабочек по признаку «движение--неподвижность», а «гряде белоснежных нарциссов» -- по признаку «светлое--темное». Могила, неподвижность, темнота -- вот куда ведет воспоминание, вот что покоится на дне памяти, раздвигающей зеленую муть настоящего.

И позже, в стихах о юности -- предвоенной, царскосельской, беззаботной, -- светлое и легкое всегда отягчено подступающей смертью и кровью:
А облака сквозили

Кровавой цусимской пеной,

И плавно ландо катили

Сегодняшних мертвецов… (I, 475)
Стихам этим («Из цикла «Юность»: «Мои молодые руки…») предстояло появиться через двенадцать лет. Но в строке 1928-го года они уже предсказаны тем, как беспощадно отодвинуты в сторону свет и легкость, оставляя в центре тяжести могилу героя.

* * *
Второе стихотворение, написанное в преддверии тридцатых годов -- «Тот город, мной любимый с детства…». Время и место создания: 1929 год, Царское Село.
Тот город, мной любимый с детства,

В его декабрьской тишине

Моим промотанным наследством

Сегодня показался мне.
Все, что само давалось в руки,

Что было так легко отдать:

Душевный дар, молений звуки

И первой песни благодать -
Все унеслось прозрачным дымом,

Истлело в глубине зеркал…

И вот уж о невозвратимом

Скрипач безносый заиграл.
Но с любопытством иностранки,

Плененной каждой новизной,

Глядела я, как мчатся санки,

И слушала язык родной.
И дикой свежестью и силой

Мне счастье веяло в лицо,

Как будто друг от века милый

Всходил со мною на крыльцо.

(I, 417)
Перед нами прообраз будущих «маленьких трагедий», объединенных темой утраченного времени. Позже они составят целую ветвь ахматовской лирики, и себя Ахматова будет звать китежанкой. Но героине нашего стихотворения ни имя, ни миссия еще не открыты. Ей дана роль наследницы, обнаруживающей, что у нее ничего больше нет.

Промотанное наследство -- образ лермонтовской «Думы», в свою очередь опирающейся на Библию: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах -- оскомина» (Иер. 39, 21). Резкая лермонтовская строфа сохраняет язвительную горечь источника:
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом 6.
Трагическое ожидание, которое по традиции несет образ промотанного наследства, у Ахматовой сбывается. Героиня обнаруживает, что исчезло все: город, дар, песни и даже молитвы... Облекаясь макабрически-маскарадной плотью, прежний мир оказывается тленом. И даже сама смерть (безносый скрипач) тут лишена величия (намек на дурную болезнь; так в «Поэме без героя» лагерные стражи, ведущие героиню на допрос, названы посланцами «Девки безносой»).

«Гамлетовский» распад связей, который позже, «в сороковом году», будет осознан как катастрофа двадцатого века, -- здесь переживается наяву. Героиня оказывается внутри исторического зияния, где единственным упованием может быть поиск незыблемого, устоявшего. В стихотворении 1929 года таким спасением становится родина: пропасть между исчезнувшим и существующим преодолевается бессмертием страны русского снега и русского языка.

«Но с любопытством иностранки, плененной каждой новизной…». Само ощущение новизны окружающего у Ахматовой изначально связано с острой, предсмертной близостью к земле. Как писала она в одном из ранних (и что примечательно -- царскосельских же) стихотворений:
Замечаю все, как новое,

Влажно пахнут тополя.

Я молчу. Молчу, готовая

Снова стать тобой, земля». (I,56)
Иностранка, плененная новизной, --это царскоселка на неузнаваемой родине. Подходящая к случаю быль: после нескольких десятилетий, проведенных за границей, эмигрант возвращается в Россию. «Узнаете ли вы что-нибудь вокруг себя?» -- спрашивают его. «Только снег», -- отвечает он. У Ахматовой: «Глядела я, как мчатся санки, и слушала язык родной». И дальше:
И дикой свежестью и силой

Мне счастье веяло в лицо,

Как будто друг от века милый

Всходил со мною на крыльцо.
Катарсис, переживаемый в финале, сродни блоковскому: «О Русь моя! Жена моя! До боли нам ясен долгий путь…». В лирике Ахматовой строки такого откровенного ликования -- наперечет. Счастье, физически осязаемое, как ветер «дикой свежести и силы», счастье возвращения домой с милым другом, -- это, бесспорно, апофеоз радости, прокладывающей мосты над бездной. В 1929 году, во время редко прерываемого молчания, исторический разрыв преодолевается любовью к родине.

Парадокс этого «переходного» стихотворения заключается в том, что о явлениях, ставших содержанием поэзии тридцатых годов, рассказано на языке двадцатых, когда язык Ахматовой еще классически приподнят, полон поэтизмов, уместных в 1915 году, но не позже. Острая историческая драма не может говорить на языке «Белой стаи»: обороты «молений звуки», «плененной каждой новизной» здесь кажутся неуместными. Тема ищет слова. До рождения новой Ахматовой остается четыре года.

* * *
Время новой Ахматовой начинается со стихотворения «Привольем пахнет дикий мед…» (1934), чья первая строка указывает на еще одного поэта, замешанного в происходящем, -- Шекспира. Слово Ахматовой втягивает в себя дух времени в его тяжелой, шекспировской насыщенности. Как у Шекспира, дыхание этого времени отравлено стойким запахом, запахом крови. Об этом -- первые строки Ахматовой на новом языке:
Привольем пахнет дикий мед,

Пыль -- солнечным лучом,

Фиалкою -- девичий рот,

А золото -- ничем.

Водою пахнет резеда

И яблоком -- любовь,

Но мы узнали навсегда,

Что кровью пахнет только кровь.
И напрасно наместник Рима

Мыл руки пред всем народом

Под зловещие крики черни;

И шотландская королева

Напрасно с узких ладоней

Стирала красные брызги

В душном мраке царского дома.

(I, 423)
«Она начала читать Шекспира, -- свидетельствует Анатолий Найман, -- в молодости и читала до конца дней… “Макбет” был в числе досконально изученных и постоянно используемых, макбетовские мотивы попадают в ее стихи непосредственно из трагического быта, воспроизводящего кровавые ситуации пьесы… “Реквием” и, шире, реквиемная тема времени террора, захватившего сорок без малого лет ее жизни, пропитаны словом и духом “Макбета”»7.

По-видимому, «Макбет» был изучен Ахматовой особенно досконально потому, что она переводила его в начале тридцатых годов. Р.Д.Тименчик, опубликовавший фрагмент этого перевода, ссылается на письмо Георгия Чулкова Ахматовой от 29 декабря 1933 года: речь там идет «о рекомендации этого перевода Л.Б.Каменеву, который тогда возглавлял издательство «Academia»8 . Вряд ли можно считать простым совпадением, что одновременно с Ахматовой переводом «Макбета» занимались Анна Радлова и Сергей Соловьев, друг Блока и племянник философа. Шекспир оказывается слишком созвучен стране, где главным инструментом в борьбе за власть служит убийство врагов, -- пусть воображаемых, пусть потенциальных. Недаром позже постановка «Гамлета» будет запрещена во МХАТе Сталиным…9

В стихотворении, о котором мы говорим «Макбетом» навеяна не только строка о запахе крови. (Ее источник -- та знаменитая сцена лунатического мытья рук, когда леди Макбет, уже ставшая королевой после убийства короля Дункана, говорит: «Неre's the smell of the blood still. All the perfumes of Arabia will not sweeten this little hand» 10. В точном переводе Пастернака: «И рука все еще пахнет кровью. Никакие ароматы Аравии не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки»11.) Строка о запахе дикого меда такого дословного источника в «Макбете» не имеет, и все же ее шотландское происхождение, кажется, не требует доказательств: в конце концов, с чем еще может ассоциироваться дикий мед?

Главное тут, разумеется, тема крови, ее символика, ее словесная плоть: то удвоение корня, понятия, качества, которое навеяно эпохой в ее макбетовских декорациях: «Но мы узнали навсегда, что кровью пахнет только кровь». Ведь именно «Макбет» считается самой кровавой трагедией автора даже в лексическом измерении: слово «кровь» и его производные встречаются на каждой странице пьесы. Что касается удвоения корня, то и его мы находим в классическом афоризме главного героя трагедии: «Blood will have blood»12, что у Пастернака читается как: «Кровь смывают кровью»13, но точнее было бы: «Кровь притягивает кровь».

Как у Шекспира, в крови тут выделено то качество, которое отвечает самому «животному» чувству человека -- обонянию. Ахматова делает все для того, чтобы обострить наше восприятие зловещего символа. Она погружает запах крови в череду ароматов пленительных, чистых, домашних: фиалковые лепешечки, которые жевали красавицы для освежения дыхания, пылинки в солнечном луче, резеда из пригородных парков или цветочных магазинов. Золото и любовь, гонцы шекспировской стилистики, кажутся перенесенными сюда из песен, сонетов или пьес.

На этом фоне запах крови возникает, словно ночной кошмар, ставший явью. Он резок, безусловен, и при этом не скрывает своих макбетовских истоков. Эта безусловность реальности и безусловность цитатности создают новое качество ахматовской поэтики: постоянство «тройного дна», когда стихи, с одной стороны, опираются на реальность, схваченную за горло точным описанием, а c другой -- опрокидываются в бесконечную культурную перспективу зеркал, отражений, отголосков14.

В начале стихотворения Ахматова словно забывает о том, что она мастер. Первая строфа нарочито, подчеркнуто проста, ее перечисление тяготеет к монотонности, наслоение запахов убаюкивает. Правда, строка о «золоте» чуть встряхивает читателя: золото, предмет из другого мира (купли, продажи, расчета) грозит прекращением приволья. Но следующие строки -- «Водою пахнет резеда// И яблоком любовь», -- вновь ведут читателя в сень «сада радостей земных». Тем страшней и безжалостней изгнание из рая -- строка о крови: «Но мы узнали навсегда,
  1   2   3   4   5   6   7   8   9

Похожие:

Китежанка icon1. Китежанка 1940-й год внешне начался для Ахматовой вполне успеш­но,...
Ссср. С ней заключили дого­вор на книгу стихов, и после пятнадцатилетнего перерыва она вновь стала печататься в советских журналах....

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница