Рассказывает Матрена




Скачать 174.33 Kb.
НазваниеРассказывает Матрена
Дата публикации09.06.2013
Размер174.33 Kb.
ТипРассказ
skachate.ru > Военное дело > Рассказ
Рассказывает Матрена Рыбкина
Я — Рыбкина Матрена Федотовна, меня чекисты Федоровной сделали, в паспорте так написали, но я Федотовна. Родилась 15 декабря двадцать второго года в деревне Стукаево1 Октябрьского района (в Чувашии). Родители наши занимались земледелием, были небогатые, скотину держали, пока живы были. В двадцать восьмом году умерла мать, было ей тогда сорок семь лет. Десять месяцев прошло, и отец умер, ему было пятьдесят три года. Пока живы были, родители веровали, веры православной были. Но семья-то большая была, работы много, в церковь-то изредка ходили, но в праздники собирались.

После смерти родителей в семье осталось восемь детей, пять сыновей и три дочери; самому старшему в то время шел двадцать первый год, а младшему лишь третий годок. Родители еще живы были, когда старший брат уехал учиться в Москву на зоотехника. Сестру они сами замуж отдали, и она потом уехала учиться в сельскохозяйственный техникум, так что, когда умирали родители, ни брата старшего, ни сестры с нами не было. Следующий брат Андрей остался в хозяйстве с нами, пятью малышами. Огород обрабатывал, скотину держал, корову доил. Андрей и хлеб пек, и варил нам еду — вместо матери и отца был.

Время шло, и следующий брат Алексей тоже уехал в город на учебу в сельскохозяйственный техникум. Следующих братьев младше меня, Василия и Георгия, отдали в детский дом на воспитание, как сирот. Я отучилась в школе четыре года, потом брат Андрей не пустил меня дальше учиться, сказал, что помогать по хозяйству некому. Он научил меня хлеб печь, корову доить — так прожили мы года три. Андрей уже в колхозе работал, потом подошло ему время, в армию его забрали служить. А я пошла в школу, чтобы семилетку кончить, а замужняя сестра перешла временно к нам в дом, чтобы в хозяйстве помогать, пока брат в армии служил.

В сороковом году я семилетку кончила, брат к тому времени уже отслужил, вернулся и женился. А я уехала навсегда из родительского дома, в Чебоксарах поступила в медицинский техникум и отучилась там на первом курсе. В сорок первом брат мой Алексей приехал в Цивильск и стал работать зоотехником на конезаводе. Он уже женился и помог мне перевестись к себе поближе, так что на втором курсе я стала учиться в фельдшерской школе. Когда заканчивала я второй курс, в июне сорок первого вдруг такая суматоха началась, неожиданное нападение немцев — в общем, война. Все было неожиданно, в таком страхе все были… И третий курс в фельдшерской школе решили сократить на шесть месяцев, нам надо было до весны учиться, а нас к январю сорок второго года уже выпустили после экзаменов, диплом дали и распределили по районам на работу.

Я уехала в село Семеновка Полесского района, село большое было. Поставили меня заведующей фельдшерским пунктом, а прежнего фельдшера на фронт забрали. Зима, морозы страшные, до сорока градусов доходили. А там — степи, леса нет, топить совсем нечем, приходилось бурьяном да соломой топить. И есть нечего, ни обуться, ни одеться, ни продать, ни купить — холодно и голодно. Я считалась работающей, а в пайке давали лишь по двести грамм просяной муки. Народ весь на войне, в селе остались только старый да малый, скотине корма нет, она пухнет с голоду. И люди тоже умирают с голоду и холоду, перестали совсем мыться. Развелись вши, начался сыпной тиф, повальный просто тиф, весь народ болел. И я переболела тоже, еле жива осталась. А с войны вести страшные идут — столько-то убито, столько-то ранено, страшно слушать-то было.

До сорок пятого года как-то пережили и дождались мая месяца, когда война закончилась. Как мы обрадовались — война кончилась, молодые ведь были. А в деревню так никто и не вернулся, всех на фронте побило, только калека какой — вот и все. В сорок шестом году решила я летом уехать оттуда, замену себе нашла, фельдшера на мое место, а то не отпускали. Решила уехать в Цивильск, к брату Василию поближе. Я уже знала, что два брата, Алексей и Андрей, на войне были убиты, Василия тоже брали на фронт, но вскоре он вернулся, не его время было. Приехала я в Цивильск и обратилась в райздравотдел, чтобы на работу поступить, и они меня сразу же направили работать медсестрой в детский дом. Там около трехсот сирот было, в возрасте от трех до восемнадцати лет — их там кормили, поили и воспитывали.

А детский дом располагался в святом месте, в бывшем женском монастыре. Когда-то монастырь разорили, а двухэтажные корпуса монашеских келий остались целыми, там и поселили детей. Сохранились и две церкви, в одной клуб сделали, а в другой — педучилище. Внизу речка была, место красивое. Мне квартиру в доме дали наверху, в келье, где раньше монашки жили. Кельи у них такие красивые и аккуратные были, в комнате поменьше я сама жила, а в другой сделали амбулаторию для больных детей. Там я их принимала, а внизу были четыре палаты для лежачих больных. За больными детьми ухаживали две пожилые женщины, они христианками были и верили в Бога.

Позднее я заметила, что у них собирались верующие, пели псалмы божественные, Евангелие читали, но приходили они тайком. Потом они и меня стали приглашать, я заинтересовалась, стала ходить к ним, молиться. И жизнь моя духовной стала. Дома-то я воспитание христианское не получила, не знала, есть Бог или нет, не знала, что грех. А в школе учили нас, что Бога нет, а здесь до меня дошло, что место это святое находилось под покровом Царицы Небесной, что она обо мне беспокоилась и меня не оставила. Христианки стали учить меня молиться, акафисты читать, посты соблюдать — я-то ведь ничего не знала.

Они часто говорили, что сейчас страшное время, на престоле сидит антихрист, сам сатана, Сталин, значит. И в церковь ходить тоже нельзя, и замуж выходить нельзя, так как идет время последнее, скоро Страшный Суд будет, и судить будут живых и мертвых. И мне осталось только Богу молиться, иначе пойду я на вечные муки в ад, если не уверую в Бога. Стала я больше молиться, акафисты читала, поклоны била, посты соблюдала. И все это тайно, никому не говорила ничего. Молитвы переписала все, потом выучила наизусть акафисты "Спаситель", "Царица Небесная". Бывало, иду куда-то и читаю их, всегда со мной молитва. И сердце мое возрадовалось!

Икона у меня своя была, Тихвинской Божьей Матери. И однажды утром в воскресение встала я на заре, молиться стала — и мне видение было. Сон, конечно, но как бы наяву, что проснулась я вся в трепете и слезах, что вроде на коленях стою и молюсь на икону Царицы Небесной. А Богоматерь как будто зашевелилась, улыбнулась мне и сказать что-то хочет. Я затрепетала вся, заплакала в ожидании, что она мне скажет, и слышу: «Надежды не теряй, не оставлю тебя!» И я проснулась. Я с сестрами-санитарками поделилась этим, а они мне стали рассказывать: «Мы это знаем, тут место святое». Одна сказала: «Я ночью вышла на двор, а небо чистое было и вдруг открылось. И ангелов тьма тьмущая, святых ангелов, и поют все "Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный". А мы поем "Помилуй нас", а они не добавляют "помилуй". Я проснулась и не знала, что делать, с места долго не трогалась». А другая сказала, что слышала на заре, как на все голоса пел ангельский хор "Верую во единого Бога отца Вседержителя". Каждая что-то рассказала, и мне подкрепление дала.

Потом в моей комнате отец Гурий2 стал проводить по большим праздникам богослужения. Служил ночью, при свечах, почти всю службу отец Гурий сам читал и пел, всегда на чувашском языке, а мы только подпевали, поскольку мало что знали. В комнате у меня была печь большая, отапливала мою комнату и соседнюю, где амбулатория была. За этой печкой отец Гурий сделал тайничок для себя; у стены, где было небольшое пространство, он выпилил в полу доски в рост человека и как-то устроил так, что в случае необходимости он мог туда влезать и прятаться.

Сама я стала меняться, старалась в христианстве себя держать, в кино, в клуб на танцы перестала ходить, пестрым нарядам предпочитала темные. Душа моя все время пела "Царица Небесная, радуйся, Благодатная". На выборах однажды в бюллетене так зачеркнула фамилию кандидата, что не видно было букв. В другой раз, когда было два бюллетеня, синий и красный, взяла с собой красную промокательную бумагу из ученической тетрадки и опустила ее вместо бюллетеня, а бюллетень принесла в детдом и сожгла в печи у себя. Потом вообще перестала на выборы ходить.

Когда же с воспитанниками детского дома стала беседовать о Боге, кто-то донес. А там уже заметили, да я и не скрывала, что в Бога стала верить, не скроешь все равно. Решили вызвать меня на собрание; были председатель райисполкома, директор детдома и завуч, учителя и воспитатели, — народу много было. Позвали меня, поставили впереди всех и спросили: «Скажите, Вы правда в Бога верите? Говорят, что Вы молитесь». Я ответила: «Да, я в Бога верую, и буду веровать. Бог есть». Они не стали долго разговаривать: «Ты будешь нам детей портить. Будешь мешать нам по коммунистически воспитывать их. Мы тебя с работы уволим»3.

Ничего я не сказала больше, на том и разошлись. И завуч молодой с женой и дитем сразу же и с такой радостью меня с квартиры погнал и поселился наверху сам. А я, пока с работы еще меня не уволили, с санитарками внизу жила. И тут этого здорового молодого человека прихватило, стал он криком кричать: «Ой, умираю! Помогите, умираю!» Пошла я уколы ему делать, думала, что с сердцем у него неладно, а врачи осмотрели его, и никакой болезни у него не нашли, совсем здоров он. В марте пятьдесят первого меня с работы сняли, пришлось мне уходить отсюда.

А жить-то мне негде было, да и перед братом тоже стыдно, он говорил мне: «Тебя ведь учили, а теперь будешь скитаться. Нам стыдно за тебя». Все лето и осень я по верующим пешком ходила, то за пятнадцать километров, то за двадцать, тогда автобусов не было. В конце декабря пришла в Цивильск, там в своей избушке жили две сестры с матерью, подруги мои, они тоже веровали. Они пригласили меня, предупредив: «У нас сегодня служба будет. Приехал иеромонах Гурий, он будет службу вести». А я и раньше присутствовала на его службах, он причащал наших христианок.

Отец Гурий скрывался, за ним все время следили, открыто ведь нельзя было молиться, и он только по ночам молился и службы проводил. В ту ночь на службе нас было шесть человек, две сестры эти, мать их, я и еще один верующий, Иваном его звали, он тоже скрывался, и иеромонах Гурий. Потом мы узнали, что Иван раньше попался чекистам, и они дали ему задание, — найти и предать Гурия, — тогда его не будут преследовать. Так этот Иван и расписался в этом, Иудой сделался, а мы не знали этого. И он специально пришел на службу, старался, молился всю ночь, а утром встали мы, и он предложил: «Давайте, я за хлебом схожу».

Пошел он, тогда с хлебом трудновато было, очереди большие были, а мы остались, только-только рассветать начало. Полчаса не прошло, как окружила избушку эту милиция. Много их было, и сам начальник был да с такой радостью, прямо с трепетом и алчностью, что поймал, наконец, Гурия. Зашел он смело, как лев на голубчиков, и сразу под койку залез, да отца Гурия оттуда и вытащил. Нашли при обыске у него книжки и все служебное, и все забрали. Потом увели всех нас4 в КПЗ, лишь мать-старушка осталась в доме. А Иван так и не показался.

Меня и двух девушек по разным камерам развели, на другой день пришел следователь Кирпичев, молодой такой, стал уговаривать меня, чтобы я отказалась от Бога, тогда, дескать, простят меня и работать позволят. Потом вопрос задал: «Ты хоть признаешь Сталина или нет?» А я у него спросила: «А он верует в Бога?» — «Нет, он не верит». Тогда я ему: «Ну, тогда и я его не признаю. У Христа ничего общего с этой сатаной нет». Он за волосы себя взял, ужаснулся просто, потом махнул рукой и ушел. В час ночи приехало начальство, опять испытывали, стращали, уговаривали, потом увезли меня в Чебоксары и поместили в одиночную камеру в старорежимной тюрьме.

Следствие наше тянулось почти шесть месяцев, по групповому делу проходило четыре человека: я, сестры Мария и Татьяна, отец Гурий. Частенько мы на пути испытаний мучаемся, мытарства испытываем, а потом, может, за то, что я маловерна была, Господь чудеса показывает. Вот однажды вывели меня в туалет ночью и со мной еще двух девушек. Это в январе месяце было. Ночь ясная была, луна полная светила. Мы глянули — а на луне полной и светлой поперек крест большущий еще светлее горит. Это же чудо было от Господа!.. Потом весна настала, в камеру ко мне двух девушек привели с нашей местности, у них тоже следствие шло. Они меня знали, все новости мне рассказали.

Завуч этот молодой совсем с ума сошел: ученый и почетный человек пошел по улице, одна нога голая была, а другая обутая; говорил что-то, и никто понять не мог. Совсем умом лишился… А сын его, когда подрос, на мотоцикле разбился насмерть, а жена его потом квартиру мою оставила и ушла в другое место. А начальник милиции, что забирал нас, здоровенный, совсем не старый был. Пошел он в ресторан обедать, сел за стол и вдруг упал, и у стола сразу дух испустил. А Иван тот, что предал нас, как-то пьяный с женой разругался, подрался с ней, а жена бутылкой его по голове; он упал и умер. Вот такие новости мне рассказали.

А в июне пятьдесят второго года нас осудили на десять лет лишения свободы, а иеромонаху Гурию дали двадцать пять лет. Отправили меня по этапу в поселок Кенгир в Казахстане.
* * *
Пока нас вместе везли, мне украинка одна, восемнадцать лет ей было, сказала: «Мне дали двадцать пять лет тюрьмы. А за что? Частушки я пела на улице с девчатами против Ленина». Другая сказала: «У меня спросили: "Сталина признаешь?" А я ответила: "Что Сталин, что собака — одинаково". Мне и дали за это двадцать пять лет». Еще одна в колхоз не пошла, рассказывала: «Я сон видела про Ленина и Сталина. Рассказала, а мне за это тоже двадцать пять лет дали». Вот такие там собрались. Привезли меня в лагерь в Казахстане, а там семь тысяч народу находилось, половина зоны мужская, половина женская. Русских мало было, в основном, католики из Латвии, Литвы и с Украины, и каждый по-своему молился. Они скромные, богобоязненные, боялись Бога.

На работу их под конвоем водили, все они подчинялись и работали, траншеи рыли вручную. Там каждый рабочий под номером был, на спине был нашит белый номер и на подоле у женщин, как раньше у каторжан было, ведь лагерь был особым, каторжным. А мы, христиане, не принимали номеров, нам не положено принимать это. И мы сразу отказались работать, нам грех это, мы невинные и не преступники. Мне нечего искупать, зачем же я буду работать? Я только Богу молиться должна. И нас, христиан, кто не работал, считая, что грех, особенно в праздники, отдельно водили, для нас были смертные камеры.

В июле жара началась, это же степь, там до сорока градусов доходило. Завели нас в специальное маленькое помещение. Там все закрыто, одно окно намордником накрыто, на улице сорок градусов жары, а в камере нары на четверых. Это было бы нормально, но там же нас было пятьдесят человек. Не только лежать или сесть, но и стоять не было места на полу. В сутки давали кусок хлеба триста грамм и кружку воды — и больше ничего. И прогулок не было. Сидишь кое-как, где стоишь, там и сядешь на цементном полу, вся в поту, вся мокрая, в камере воняет, мы сами провоняли, а когда дверь на минутку откроют, чтоб еду подать, пар шел отсюда, как из бани. На улице жара, а у нас еще жарче, кислороду нет. Друг на дружку глядели — без воздуха все черные да ноги стали опухать. Все лето в таком состоянии находились, пока не стало холодать.

Когда осень началась, нас, пятьдесят человек, перевели в другой барак, но там хоть свободнее было, хотя тоже ничего не было, ни нар, ни печки. Весь пятьдесят второй и пятьдесят третий год мы там находились вместе. Там стали давать по четыреста грамм хлеба и кружку воды. И часто бывал "шмон". Чего искали у нас? Кто себе оставит пайку свою или кружку воды, если находили, то все выбрасывали, ничего не оставляли. Когда становились на молитву, кто наверху, а постарше внизу, приходили дежурные и сапогом верхних на пол. Потом наручники надевали и вели в тюрьму. Мне-то не раз приходилось сидеть, не раз сдергивали за подол сверху, наручники надевали, затягивая так, что руки немели, сажали на день и оставляли на ночь. Утром приходили и брали кого-нибудь еще.

Потом настал пятьдесят третий год. А раньше, под Рождество Христово, верующей одной, Савельевой Пелагее из Саратовской области, ночью явилась Царица Небесная, явилась ей наяву. Она увидела Ее, упала к ногам, а Та ее подняла и сказала: «Готовься к страданиям Христовым». Утром она нам это рассказала. Вскоре начальство пришло: «Давайте, решайте: кто будет умирать, а кто жить? Кто хочет жить, идите в рабочую бригаду, а кто умирать — здесь оставайтесь, дело ваше. Выбирайте». Многие ушли, и пожилые, и молодые, осталось только двенадцать человек. Решили мы: «За имя Его Святое решаемся на смерть. Как Бог даст, так и будет. Никуда не пойдем».

Тогда платья с нас сняли, все тряпки сняли, остались мы голыми, как мать родила. Нары голые, мы голые. Решили голодать. И каждый день раз в сутки нас кормили через резиновый зонд манной кашей жиденькой, чтоб не умерли. Когда кормили так, то одну женщину задушили. Она из Казани, работала в колхозе, потом покаялась и в Бога поверила. Так у нее зонд попал в дыхательное горло, туда кашу влили, и она замертво упала, сознание потеряла. Ее по-скотски взяли, утащили в лагерную больницу. Там она неделю лежала, заболела воспалением легких и умерла. А две девушки молодые с ума сошли, их убрали от нас. У одной девушки, Трифоновой Оли из Курской области, голова так заболела, что ее в больницу взяли и там загубили. Она стала сохнуть-сохнуть, высохла вся, одни кости остались. Ее забрали родители и увезли домой, там она и умерла. Вторая, Бочина Анна из Тамбовской области, она трепетала очень, все плакала и молилась: «Я была учительницей и учила детей, что Бога нет. Я боюсь теперь, что Бог меня не простит. Что я теперь буду делать?» Она всегда в сокрушении была.

К весне нас осталось только восемь человек. И так держали нас январь и февраль, а пятого марта Сталин умер. Заревели все заводы, фабрики, наш лагерный гудок по-страшному ревел, полдня ревел, прямо адский был рев. Все спрашивали: «Что случилось?» Никто ничего не понимал, оказывается, Сталин умер. А на следующий день пришли к нам и прекратили издевательство над нами, сказали: «Теперь будем давать вам кусочек хлеба и кружку водички». Перевели в маленькую тюрьму под замок, стали давать похлебку кое-какую, овсяный суп или пшеничный суп, все называли их "синие глазки" и кусок хлеба на четыреста грамм. А мы высохли все, горло опухло, зонд уже не лез. А одежду не вернули, и рабочие видели нас и жалели, что мы голые. Были же среди них люди верующие, они сочувствовали, притащили нам какие-то платья и юбки, надели мы их, наготу прикрыли как-то.

Потом разрешили заходить туда, повидаться с нами. А мы такие слабые и плохие были, еле живые, с ногами распухшими. В декабре, на праздник Святителя Николая Чудотворца, с нами сотворилось чудо. Мы лежали замертво, нас и не проверяли уже, не давали ни есть, ни пить. Пришла дежурная надзирательница, посмотрела, а потом привела начальство: «Скажите, кто вас открыл? Кто к вам приходил?» Оказывается, мы даже не знали, что замки железные огромные, которые камеру запирали, были открыты невидимой рукой и без ключа. Мы ответили: «Мы и не знали, что у нас открыто все. Мы знаем, что сегодня праздник Святителя Николая, а он предвещал, что скоро замки откроются».

Мы под замком сидели отдельно, но нас стали выводить из камеры: то парашу вынести, то за хлебом сходить. И однажды вышли мы на закате солнца и увидели, что на солнце крест красный кровяной большущий. Подумали: «Это к кровопролитию». Весною нас перевели в другую тюрьму, а в мае привезли в мужскую зону целый этап уголовников, самых отъявленных преступников. Поместили их к мужикам, и они им сказали: «Вы работаете? Теперь не будете, зачем подчиняться им, таким-сяким?» Потом разломали стену между мужской и женской зоной, смешались мужчины и женщины, разврат был, и беззаконие творилось. Бытовики услыхали, что "монашки" сидят в отдельной камере, прибежали, в один миг разломали двери, замки все в землю закопали: «Выходите, "монашки", не бойтесь, мы вас не тронем. Хватит вам мучиться». С тех пор мы уже ходили свободно. Вся зона была сагитирована, заключенные стали готовить восстание.

Вначале руководство лагеря собрало всех заключенных в столовой, пытались убедить их: «Смотрите, эти заключенные работают, берите пример с них. Они работают, и ничего не нарушают». Как затопали все ногами, засвистели: «Не будем работать, мы не такие. Вы нас воспитали сами, мы ваши воспитанники. Давайте нам свободу, мы не подчиняемся». Начальник, пока не накинулись на него, закончил собрание и вынужден был закрыть лагерь. Прошло сорок дней, незадолго до этого пригнали в лагерь солдат. Но те отказались: «Тут наши отцы-матери сидят. Мы своих убивать не будем». Тогда пригнали казахов, напоили их допьяна. Вошли они в лагерь, огонь открыли, беспощадно убивали людей. Такая бойня началась! Побили очень много народа.

Настало лето уже. Для нас, верующих, начались новые испытания. Выводили нас в поле за зону и сзади стреляли в нас, мимо ушей свистели пули, но в нас не стреляли — так они испытывали нас. Потом привезли на поле, где заключенные работали, километра за три, и потребовали: «Вставайте и работайте». С рабочими оставили нас на поле, а мы встали на молитву. Целый день простояли, а рабочие сказали нам: «Что вы стоите? Они за вами не приедут, идите пешком к себе в барак». Тогда помолились и пошли мы. Потом никто нас уже не трогал, не пытал, будем ли мы работать или нет. К осени стали давать нам помидоры, арбузы, дыни, мы поправились. Стали из лагеря отпускать, бумаги приходили из Москвы, кого по окончании срока, кого по амнистии. Наконец, в сентябре пятьдесят пятого года пришли и мои бумаги. Сказали мне, что меня освободили и реабилитировали.
* * *
Наконец, в сентябре пятьдесят пятого года пришли мои бумаги, сказали мне, что меня освободили и реабилитировали. Я написала письмо Арсению Емельяновичу Иващенко, он ответил мне. Я написала потом, что жить мне негде, работать я не могу, больная и измученная, не знаю теперь, где и как жить дальше. Он прислал мне письмо, объяснил, что можно в трех местах жить: на Кавказе, в Батайске и в Козловке. И мне можно любое место выбрать, где захочу жить. Я нигде сроду не была, выбрала Кавказ. Там мать с дочерью жили, тоже верующие, они готовы были принять меня как свою. Поехала к ним. Обрадовались они, приняли, стала я с ними жить. Год прожила, летом в сад ходила, а там виноград, яблоки, много всяких фруктов. В декабре меня вызвали в Батайск к Вере Артемовой5. Я выехала туда и до шестьдесят первого года жила у Веры.

А тут стали отправлять на ссылку "тунеядцев". Вызвали меня к Арсению Иващенко, там еще две сестры Орловых были, их тоже должны были отправить в ссылку. Захватили меня вместе с ними, осудили на пять лет ссылки, и отправили всех в Сибирь. Везли нас через Мордовию. В Рузаевской тюрьме завели в камеру, а там лишь четверо верующих было, остальные из мордвы, такие грубые. Стали они по-всякому обзывать нас, а я сказала: «Мы не преступники, мы за Христа». Они схватили меня, за руки вывели в коридор и повели. Шли долго, в конце коридора подвал был, спустили меня туда и закрыли в маленьком карцере. Что делать? Стала я петь псалмы, какие наизусть знала. Они в волчок посмотрели, понаблюдали и ушли.

Немного времени прошло, слышу, затопали по коридору, закричали. Шум, гам, в чем дело — не знаю. Пришел кто-то, в волчок на меня смотрел, видел, что я одна сижу и пою псалмы. Потом уж оказалось, что по всей тюрьме вдруг ангельский хор запел, и никто понять не мог, где это, откуда взялся этот хор и что делать. В камеру, откуда меня увели, охрана стала кулаками барабанить, кричать: «Перестанете петь?» А те им: «Да мы сидим и молчим. Мы давно уже затихли и молчим». Действительно, никто там не пел, охрана не знала, где же тогда поет этот небесный хор. А я в подвале продолжала петь псалмы. Они бегали-бегали. Потом меня оттуда выпустили и в камеру вернули. И сразу пение прекратилось… Верующие рассказали мне о панике в тюрьме, как барабанили к ним, кричали, чтобы перестали петь.

Медленно везли нас по этапу, народу-то много везут. В пересыльную тюрьму привезут, и лежим мы там, лежим, пока весь этап не разгрузят. В начале июля отправили нас в Ярцево, туда только летом ходили пароходы по Енисею. А привезли нас только в начале сентября, там уже двадцать пять градусов мороза было. Нас, человек пятнадцать, поместили в пустой дом без печки, раньше там прачечная была — как хочешь, так и выживай. На нас одежда плохонькая, обувь тоже, у меня лишь пиджачок и кирзовые сапоги — холодно было. Постели не было, нечего было ни есть, ни пить. Мы с Шурой Петиной решили найти квартиру, может, примет кто-нибудь. Но нас боялись...

Потом одна женщина нашлась и приняла нас к себе. Сама она с утра на работу уходила, а дома оставались двое ребятишек, и она просила нас: «Вы печку затопите, картошку отварите и ешьте. Будьте хозяевами сами». Она нам доверяла, мы у нее какое-то время пожили. А потом нас осудили на четыре месяца за отказ от работы в колхозе и отправили в Мариинский лагерь. Привезли туда, поместили в камеру, где сидели и верующие, и неверующие, человек тридцать. Пришло начальство, сразу же схватили нас двоих, меня и Надю Клименко, отвели в карцер, закрыли там и оформили на пять суток. В карцере все сняли с нас, рубашку и обувь. А там холодно было. Что делать?

Стали мы с Надей петь псалом "Прощай наша обитель святая". А над нами над головой вдруг запели, мы кончили куплет, а там продолжают пение. У нас мороз по коже, друг на дружку глядим. Что делается? Ангельский хор над головой поет! И мы прекратили петь. Отсидели там пять суток, выпустили нас из карцера в камеру. А через четыре месяца вернули нас в Енисейск, а летом закинули в тайгу. Там на железной горе стояли отражатели для атомных ракет, их передали войсковой части, солдат привезли. А рядом дом, хозяйство, кони, и в доме хозяин жил один.

Нам надо было заработать хоть кусок хлеба, пошли в деревню Жарково, нанимались там картошку окучивать или полоть огород. И рады были, если кто молочка даст или еще что за эту работу. А потом ягоды поспели, ходили мы в тайгу и собирали их. Два ведра наберем и пешком за двадцать километров на рынок в Енисейск, чтобы на базаре продать. И так несколько раз ходили. Зимой шерсть пряли и вязали то варежки, то носки, так вот и зарабатывали на кусок хлеба. В леспромхозе не работали, и здоровья не было, да и грех в праздники работать. Раз за Христа смерть, так смерть, что Бог даст, на все воля Божья…

Судили нас там еще два раза, потом в покое оставили, перестали судить. До семидесятого года жили там, потом освободили нас, и вернулись мы домой. Позднее познакомилась я с другими "федоровцами" и приехала жить в Тишанку, где меня хорошо приняли. И "брат" Арсений благословил, чтобы приезжали сюда из разных мест единоверцы, жили по-христиански и друг друга хоронили.


1 В анкете арестованного записано место рождения — деревня Вурманкассы Октябрьского района.

2 Иеромонах Гурий, в миру Симеон Павлович Павлов, родился в 1906 в деревне Средние Кибечи Шихазанского уезда. В 1920 — поступил в Александро-Невский монастырь, после его закрытия вернулся на родину, поступил в Макарьевскую пустынь под Свияжском, после ее закрытия — в Раифскую пустынь. Летом 1928 — ушел в Одигитриевский монастырь в Белебеевском районе, 11 октября пострижен в мантию с именем Гурий, в 1928 9 — рукоположен во диакона, 13 октября — во иерея. Служил в деревне Хоруй Казанской области, с весны 1930 — в селе Шутнерово Урмарского района. Служил тайно по домам верующих в Татарии и Чувашии. В марте 1932 — арестован по групповому делу, 28 октября приговорен к 3 годам ИТЛ и отправлен в Свирьлаг, откуда в мае 1933 — бежал. Проживал тайно в разных областях, с 1934 — в селе Средние Кибечи. 25 декабря 1951 — арестован, 11 апреля 1952 — приговорен к 25 годам ИТЛ и отправлен в лагерь. В 1956 — освобожден, продолжил свое тайное служение. 15 июля 1991 — хиротонисан во епикопа Казанского в Бостоне. 7 января 1996 — скончался.

3 Выдержка из характеристики на «бывшую медицинскую сестру Цивильского детского дома» от 25 декабря 1951 года: «За время работы в детдоме Рыбкина М. Ф. показала себя замкнутой, религиозно убежденной и политически отсталой работницей. Она совершенно не занималась повышением своей деловой квалификации и идейно-политического уровня. По отношению к работникам детского дома была всегда недоверчива, не общительна с коллективом. Будучи религиозно убежденной и настроенной, она несла это настроение в среду некоторой части воспитанниц, вследствии чего воспитанницы Нюра Майорова, Сима Бородкина, Соня Иванова попали под ее влияние и находились с ней в близких и дружественных отношениях.

Рыбкина в политической и общественной жизни детского дома не участвовала, в массово-политических кампаниях сознательно не принимала участия и выступала в скрытой форме против них. Личные интересы она ставила выше общественных».

4 М. И. Игнатьева, Т. И. Игнатьева, М. Ф. Рыбкина, С. П. Павлов.

5 Ее предупредил Арсений Емельянович Ивахненко, чтобы она приняла единоверку.

Похожие:

Рассказывает Матрена iconМатрена-Клав, ты чё?
Матрена-Клав, ты чё? Полный зал народа, ты опаздываешь что ли? ну ладно всё поняла Маргарита с тебя
Рассказывает Матрена iconРассказывает Матрена
Часто собирались в нашем доме, приходило человек по тридцать. Мы вначале помолимся, молитву каждый читал, я читала вслух, остальные...
Рассказывает Матрена iconНачальник умгб киевской области подполковник
...
Рассказывает Матрена iconСологубова Елена Степановна, 1923 г р. Минск Респондентка Ну, расскажу,...
Респондентка – Ну, расскажу, то, что вам понравится, не понравится, возьмете. Ну, кто чего рассказывает интересного?
Рассказывает Матрена iconЗам. Министра госбезопасности тат асср зам прокурора полковник тасср
Советского государства были арестованы плеханова татьяна Петровна, пенкина матрена Николаевна, мельникова александра Петровна, шведова-сычева...
Рассказывает Матрена iconЯ была в семье шестой и последней. Родители мои Павел Петрович и Матрена Николаевна
Постоянно ходила в церковь, не пропускала ни одного праздника в Варницах, или в Ростове, тогда ночевала у сестры своей, или в Ильинской...
Рассказывает Матрена iconБумажном
Писательница и последняя любовь Бунина Галина Кузнецова рассказывает в своей книге «Грасский дневник»
Рассказывает Матрена iconРассказывает о Звере в такой манере
Из переписки Бернарда Клервоского с Матвеем Альбанским (подлинник не был обнаружен.)
Рассказывает Матрена iconРассказывает Наталья Щербакова
Театральные постановки в честь юбилея Великого писателя – Николая Васильевича Гоголя
Рассказывает Матрена iconЕкатерина Фурцева родилась 7 декабря 1910 года в деревне под Вышним...
С наукой было покончено навсегда. Теперь они жили втроем: ее мать, Светлана и она. Екатерина получила комнату в двухкомнатной квартире...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница