«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт




Название«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт
страница3/5
Дата публикации11.05.2014
Размер0.57 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Военное дело > Документы
1   2   3   4   5

* * *
Туман почти исчез, зато пошел снег, крупный, хлопьями, липкий и мутный, тающий на лице и заползающий за воротник. Пескавин отряхнулся. Он был один. Сначала, оглядываясь, он еще видел темное пятно, о котором знал, что это та же будка, и выверял по ней направление, потом будки не стало видно и уж тем более нельзя было рассмотреть, чем там заняты Анна и охранник, зато это можно было себе представить. Он представил и смачно плюнул. Ведь сучка же, сентиментальная «не сомневайся» и больше ничего, пальчики, видите ли, сама ломать не может, так почему я должен казаться себе таким подлецом? Когда это со мною в последний раз было? Забыл. Место, что ли, такое? Он осмотрелся. Место и вправду незнакомое, не шел я здесь, и вообще здесь никто не шел, ни одной мумии на этом уклоне, а почему? Может, здесь под снегом каменная осыпь, помню, как мы обходили какие-то камни, и еще помню, что был водопад, но водопад не здесь, а дальше, почти у самого перевала, он теперь иссяк. Где-то там должен стоять я, подумал он тоскливо. Значит, мы почти дошли. Я и мама. Мне было шесть лет, и мама обещала мне подарок ко дню рождения, но в тот день привезли папу и мама сидела какая-то чужая, непохожая на маму, а я смотрел исподлобья и с недоверием, потому что знал точно, что папа воюет, управляет боевой машиной, стреляющей по ракетам, что падают по ночам, а раз управляет, то никак не может быть в этом глупом железном ящике. Соседки утешали маму и говорили, что маме еще повезло, другим посылают просто землю, подобранную на полях сражений, но я их не слушал, потому что уже знал твердо: папы там быть не может, с чего бы папе лезть в этот ящик? – и я восторженно запрыгал, крича: «Сколько у нас гостей, как здорово!» – а мама вдруг ударила меня по затылку, закричала, забилась об этот ящик, и я тоже заревел, сначала от подзатыльника, а потом от страха за маму. И все равно я знал, что папа жив, ведь в ту ночь не упало ни одной ракеты, и я показал язык соседкам, смотревшим на меня кто гневно, а кто с жалостью. Вот вам! Вот папа научит и меня стрелять по ракетам, и тогда уж точно ни одна не свалится на ваши глупые головы… А через неделю всем пришлось уходить, потому что на город все же упали три ракеты и вокруг говорили, что это не обычные ракеты и что теперь в городе жить нельзя, а надо уходить. И мы шли вместе со всеми, мама катила тележку с вещами, а я радостно скакал впереди, пока не устал, и тогда мама посадила меня на тележку поверх вещей, но уже в Ущелье у тележки отскочило колесо, и ее пришлось бросить. И еще я тогда очень устал и хныкал, но мама не давала мне отдохнуть и говорила, что надо спешить, а вокруг все действительно спешили, многие обгоняли нас с мамой, и лица у людей были серые…

Впереди зачернели пятна, и Пескавин понял, что вышел правильно. Здесь было скопление мумий, в погожие дни экскурсантов доводили до этого места. Здесь нетрудно было встать так, чтобы мумии загородили от любой оптики для туманов, – а потом к перевалу, к перевалу!

Вот она!

Он остановился как вкопанный. Вот, значит, как. Старая знакомая, склонившаяся над ребенком. Ко входу не потащили, оставили туристам на десерт. Он обошел мумию кругом. След от резака, забитый снегом, выглядел белым шрамом. Как ей хочется распластаться, защитить, закрыть собой ребенка в проснувшейся вдруг острой надежде, что это удастся. Немолодая уже, изможденная женщина. Может, бабушка? Нет, наверное, все-таки мать. Поздний ребенок, долгожданный, единственный. Здоровый обормот, мог бы идти и сам, а не виснуть на шее матери. Сколько этому лентяю – лет шесть? А если…

По спине пробежал озноб. Нет, чепуха, не может быть. Пескавин деревянно шагнул вперед. Не может быть, подумал он вслух. Это не я. Пальцы, пальчики проверить… Если все целы – тогда это не я, это кто-то другой и держит его другая женщина. А если нет?.. Он вспомнил зудящий визг резака и, холодея, смахнул с мумии снег.

На детских ручонках, обвивших материнскую шею, было по пяти пальцев. Пескавин шумно выдохнул воздух и нервно рассмеялся. Значит, мимо… Он весело выругался. Пентюх, барышня! Мерещится ему, поверил! Ха! Экскурсанты вот тоже верят, но по-умному, и чем дороже им вышла поездка, тем охотнее они верят. Надо смотреть – смотрят, за тем и едут, надо ужасаться – ужасаются, картинно и с удовольствием, закатывая глаза и соря междометиями. Всюду свои игры. А потом они разъедутся, пополнив свою память приятной жутью зрелища, и станут размышлять, куда бы поехать еще, – трухлявые пни, вошедшие во вкус, рассчитывающие в обеспеченной старости всласть отыграться за жизнь, без толку вымотанную на добровольной каторге Системы Общественного Блага. Добропорядочные граждане.

Он еще раз обогнул мумию и зашел спереди. Похожа, очень похожа. И это, стало быть, я на ней так повис? Он отступил на шаг и сморщил нос. Н-да. Нужно быть неврастеником, чтобы увидеть маму в случайной мумии – или нужно раз в жизни попасть под удар летаргатора. Одно и то же. Экая трагедия, подумать только! Страсти по Текодонту. Во-первых, и не похож вовсе, абсолютно ничего общего, не таким я был в шесть лет… Он запнулся, осознав, что совершенно не помнит, каким был в шесть лет, и помотал головой. Ну, ладно. Зато все пальчики на месте… гм… один, если всмотреться, какой-то подозрительный, но главное, что он налицо, тут или – или. Это во-вторых. Говорят, правда, что мумии способны к регенерации – вроде бы по миллиметру в полгода, – и такие, как Детка, свято в это верят, равно как и в то, что мумии могут двигаться и общаться между собой. Ну, Детка – это особый клинический случай, дурак он, родился дураком, им же, как видно, и помрет, коли, как рассказывал Пупырь, прячет где-то пяток пальцев от разных мумий, терпеливо ожидая, когда они срастутся в единую кисть – спрос-де нынче на пальцы уже не тот, рынок насыщен. Что взять с кретина, его и ломтики не трогают, убогого. Пескавин хмыкнул. Зато в-третьих – и это уж наверняка – не может здесь быть наших мумий, скорее всего их давно уже не существует, раз до них добрались задолго до официального объявления об открытии Ущелья. И здесь нет разницы, кто добрался: небритый дядя с рюкзаком и карабином за плечами, хмурый предшественник нынешних ломтиков, – или сразу сотрудник спецслужбы, бойкий и усердный, рыщущий по заданию начальства. Любопытное было времечко, пока не поднялся шум. «Что?» – «Где? На Тверди, в этой дыре?! Да не может быть!» – «А чем там заняты спецслужбы?» – «Ну как же… Надо же понимать…» – «Обеспечить охрану! Преградить путь мародерам!!» Это был уже лозунг. Под него входы в Ущелье обнесли проволокой, был создан патруль и некую группу заезжих зевак, опрометчиво обошедшую контрольный пост, скопом гоняли по всему Ущелью, не слушая их воплей и постреливая – долго не могли попасть. Случай разбух до шумного скандала, и тогда – под вопли и лепет, под рык и брызганье слюной в неведомых кабинетах – родился известный нарост по имени Заповедник, и общественное мнение поуспокоилось.

Он нагнулся, набрал горсть сырого снега и протер им лицо. Кожа вспыхнула, и сразу закололо в сотне точек. Пескавин вытер руки о куртку. Чего это я стою, подумал он с недоумением. Работать же надо, работать! Время идет, Анна, должно быть, еще держит охранника, но вечно это продолжаться не может, рано или поздно он ее раскусит. Пора. Кто у нас будет первым? Пескавин огляделся. Вы? Или, может быть, вы? Да-да, я вам говорю, который с подпоркой… А вы не хотите уступить очередь даме с ребенком? Не хотите? Нет, и не надейтесь, за вами я приду в следующий раз, а вы пока стойте смирненько, вы очень хорошо стоите, как раз в той стороне должен быть ближайший локатор, если я ничего не напутал, и дай мне бог ничего не напутать… Он бормотал, уже сознавая, что боится, что руки и ноги у него ватные, и все эти избыточные словеса, эти «во-первых», «во-вторых» и так далее – всего лишь барьерчик, хлипкий самодельный плетень, имеющий целью отвлечь, и не более. Забормотать страх. Он чувствовал, что уже не может отойти от мумии. Неужели все-таки она? Конечно, не она, настолько не она, что не она совершенно, я же так хорошо себе объяснил… А вот мы сейчас проверим, и долой умозрительные построения. Вот мы сейчас подойдем… – по его телу бежали мурашки – …да-да, именно подойдем и заглянем ей в лицо. Только-то. Тогда мир снова станет прост и понятен, и окажется, что я зря теряю время и должен бы быть уже на подходе к перевалу. Это начало. А потом – бросок к космодрому, ломтики и, если повезет, пыльный и тесный танк грузовоза, наспех переоборудованный в пассажирский салон. Уйти будет трудно, но это не самое худшее. Гораздо труднее будет забыть встречу с мумией, похожей на маму. И еще труднее ломать пальцы у мумии после того, как посмотрел ей в лицо. Очень трудно. И хотелось бы этого не делать.

Но Пескавин уже знал, что сделает это.
* * *
Он бежал в вязком снегу, не разбирая дороги, проваливаясь и снова выскакивая на наст; один раз он упал и в краткий миг, перед тем как подняться и побежать дальше, почувствовал, как в груди бешено колотится сердце. Его бил озноб. Все размылось, снег лепил в глаза тяжелыми липкими хлопьями, и Пескавин, хватая ртом сырой воздух, размазывал их по лицу. Иногда навстречу попадались мумии, и тогда он резко сворачивал в сторону, но мумии были и здесь, выныривали из метели, и от них невозможно было убежать, их было очень много, на одну из них Пескавин даже налетел, выбив подпорку, отпрыгнул, оттолкнулся от нее руками и побежал, не оборачиваясь, не видя и не желая видеть, как мумия будет медленно, словно в нерешительности, крениться, и как она будет падать, уткнется в снег, и снег под ней чавкнет.

Бежать! Он хрипло дышал – воздух, врываясь в легкие, резал, как тупой нож. Боишься, Текодонт? Ты же мечтал об этой встрече, всю жизнь мечтал, хоть и не следовало, так куда же ты теперь бежишь? Ты не верил, что это возможно, как не верил в то, что мумии все-таки регенерируют, ты запрещал себе об этом думать. Но ведь ты хотел этого, ящер, признайся! Хотел?

«Хотел, – ответил он себе. – Но не теперь».

Можно было остаться. Можно было выдумать целую теорию о том, что способно сделать время с лицом мумии, и никто не помешает всю жизнь исповедовать эту теорию как защиту, убеждать себя и в конце концов убедить. Пескавин глухо замычал на бегу и затряс головой. Он вдруг вспомнил давнее странное ощущение, когда понял, что не может пошевелиться, и свой детский страх, и как сознание медленно гасло, будто тонуло в чем-то черном. А потом – провал на двести лет, какие-то серые тени и пробуждение в оборонном исследовательском центре, люди в мундирах и без, поздравляющие сияющего счастливчика, которому, как говорили вокруг, удалось регенерировать человека из окаменевшего пальца. И еще плач ребенка, который понял, что остался без мамы. Белые потолки, белые стены, очень много стен. Дальше был побег из закрытой клиники, интернат, снова побег, колония для несовершеннолетних на Ржавой Хляби, команда Рифмача, дела и делишки, постижение на практике законов прайда и маска хищника, которая сначала была маской, а потом стала лицом. В новом мире не падали ракеты и не умирали города, и этот мир казался лучше прежнего. Он был прост для освоения. Один из первых уроков показал, что глупость и необдуманность действий в новом мире наказуемы так же, как в старом. Маленький прыткий ящер учился не повторять ошибок.

Перед глазами плыло. Больше не могу, подумал Пескавин. Кривясь от рези в боку, он остановился и тяжело сел на снег. Все. Побегали – хватит. Теперь думать. Он с трудом отогнал стоящее перед глазами лицо мумии и белый шрам на боку под прижатым локтем руки, поддерживающей ребенка. Меня! Маму – резаком! Он закусил губу. Забыть бы. Не выйдет, живи теперь с этим всю жизнь, ящер, мучайся, гад.

Сначала он подошел к ней. Так было. Затем он наклонился, еще не видя ее лица и еще не веря. Потом он поверил, поверил вдруг и сразу, еще не успев увидеть, и еще можно было все поправить, если отвернуться и уйти, но на это уже не нашлось сил. Потом он увидел. Он сделал шаг назад – один, другой, третий. Должно быть, их, шагов, было больше, потому что мумия отодвинулась в метель и как-то потускнела, теряя очертания. И тогда он побежал, не видя, куда бежит, потеряв направление и ориентиры, не представляя, в какой части Ущелья находится. Мало приятного заблудиться – но не безнадежно, последнее слово не сказано, еще не поздно уйти, и даже не с пустыми руками. Пескавин знал, что выберется. Он-то выберется, а она… Она останется стоять, вцементированная в снег и покрытая снегом, прижимая к груди ребенка и только на него смотря окаменевшим взглядом. Когда резак с визгом врезался в ее тело, она смотрела на ребенка, и когда ее, кружащуюся в петле троса под вертолетом, тащили к зоне обозрения, она тоже смотрела только на ребенка. Иначе не должно быть. И поэтому в хорошую погоду экскурсантов будут водить смотреть на нее в расчете на их умиление материнским чувством, но никто из них не умилится, потому что все к этому времени устанут и насытятся впечатлениями, а обратно шагать далеко, и вообще не пора ли в отель?.. И тогда они снова зацепят эту мумию и перетащат поближе ко входу в ущелье. Так и будет.

Он поднял голову и вслушался. В снежной пелене кто-то был, и не один, судя по доносившимся обрывкам разговора. Двое. И совсем близко. Пескавин глубже вжался в снег. Это были охранники, две серые фигуры, смутные тени, потерявшиеся в снегопаде. Они двигались быстро, и не вальяжной развалочкой, как обычно, а скорым походным шагом, совсем не характерным для охранников, и Пескавин подумал, что так идти им, должно быть, натужно и непривычно и они злы на начальство, которому неймется, но раз они так спешат, значит, действительно что-то случилось. Или может случиться. В Ущелье случается всякое.

Они прошли мимо шагах в десяти, не заметив. Снег чавкал под их ногами, и Пескавин попытался сквозь чавканье уловить хотя бы одну-две фразы из торопливого, с одышкой, разговора – и не смог: совсем низко, а где – не разобрать из-за эха, с омерзительным всасывающим звуком прошел патрульный флайдарт, явно на телеуправлении в эту погоду. Пескавин зажал уши. «А вот это уже серьезно, – подумал он, провожая взглядом охранников в метель. – Ясней ясного: кто-то опять наследил, кого-то ловят, и этот кто-то – понятное дело, не ломтик. А кто? – Он криво усмехнулся. – Гм, есть тут один человек…»

– Пора уходить, – сказал он вслух.

А мама?

Пескавин встал и снова сел на снег. Под ним таяло и было мокро, но он не замечал сырости. Мама. Он называл ее так, пока не поблекли воспоминания детства, ему не приходило в голову назвать ее про себя иначе, хотя бы матерью, и однажды, еще в колонии, он в кровь избил одного хлыща – хлыщ был на голову выше и сильнее, но он, ища объект для травли и найдя слабое место, позволил себе гнусную шуточку – и следующие десять минут провел очень скверно: Пескавин уже тогда умел драться расчетливо и безжалостно. В конце концов его оставили в покое.

Здесь драться не с кем. Здесь нужно думать, очень много думать. И мало быть просто умным, иначе без толку разведешь руками и утешишь себя мыслью, что против ветра не плюют. Разве что случай, везение? Столько везения не бывает, негде достать. Изволь сначала доказать, что эти люди почти живы. И кому? Администрации заповедника? Пескавин зашипел сквозь стиснутые зубы. Этой мрази ничего доказывать не нужно, сами прекрасно знают, недаром институт отгрохали, вместо ответа просто наведут справки – и привет. Гостеприимны, улыбчиво скалятся и даже почти согласны, что выставка мертвецов – это немного аморально, ну и что с того? А туристский бум, а отели, а лучшее на Тверди обслуживание, гордость Системы Общественного Блага? А то, что признаков обмена веществ у мумий не обнаружено? Эксперты из института опровергнут что угодно, тоже ведь живы не святым духом. Падаль. Положим, с музеем живых людей, пусть окаменевших, но живых, они оскандалятся, шум будет немалый, и с первого взгляда кажется, что здесь у них слабина, но это только с первого взгляда. Ткнуть их носом в регенерировавший палец? И что? А вы, простите, специалист? Эксперт? Кристаллы ведь тоже растут. Растут, должно быть, и горы закрытых материалов в сейфах института, растет охрана. Пескавин выпрямился. Он вдруг понял то, до чего не мог додуматься раньше: охрану начали усиливать тогда и только тогда, когда выяснилось, что мумии регенерируют… Нет, шума не будет.

Что еще, подумал Пескавин. Не шум, так вой поднять? Я сам как доказательство? Чушь лезет в голову. Из оборонного центра ничего не вытрясешь, а потом выяснится, что «доказательство» числится в розыске на шести планетах. И не нужно ничего доказывать, не нужен мне шум, а если честно, то и мумии мне не нужны, слишком их много, а нужна мне только одна. Вот так. И глупо внушать себе благородство, которого сроду не было – откуда ему взяться, – и глупо корчить из себя пророка и заранее пыжиться. Хорош пророк с уголовным прошлым – этакий радеющий обо всех мессия, со всех сторон положительный…

Так. Что у нас еще? Еще, кажется, есть какие-то чахлые организации, какие-то общества веры в кого-то, воюющие с заповедником по религиозным мотивам. Совсем не то. Пока эти моралисты чего-то добьются, ломтики успеют растащить половину заповедника.

Значит, вернуться, понял Пескавин. Только это. Вернуться и взять мамин пальчик. Он представил себе, как это будет, и зажмурился. Его передернуло. Да, мама, я подойду к тебе и буду стараться ни о чем не думать, иначе у меня ничего не получится, подойду, как вор, и возьму палец. И это я тоже не забуду никогда. Если повезет, доберусь до оборонного центра. Сдамся. На коленях буду ползать… Он перевел дух. И еще… Матери нужен сын, а не Текодонт. Значит, еще один пальчик – у сына, у шестилетнего Пескавина, и пусть сын растет, не зная, кто такие текодонты…

– Встать! – скомандовали сзади.

«Это кому? Мне?!»

Он ошарашенно вскочил и оглянулся. Совсем близко, шагах в пяти за его спиной, растопырив ноги для упора и наставив карабин, стоял охранник. Кажется, это был молодой парень, детина с круглыми розовыми щеками. Наверное, недавно в охране и не упустит случая отличиться. Под краем низко надвинутой каски на Пескавина смотрели внимательные глаза. Дергаться не стоило.

– Оружие, добычу – на снег! Живо!

Пескавин зло усмехнулся: «Добычу!» Он не спеша опорожнял карманы и все, что в них было, кидал охраннику под ноги. Охраннику это не нравилось, он морщился и иногда странно дергал лицом, но молчал. «Боится, – подумал Пескавин, – все они боятся…» Его рука скользнула во внутренний карман. Ему еще не приходилось убивать человека, но сейчас он был готов это сделать. Одно движение кистью – и стилет влетит охраннику под край каски раньше, чем тот успеет выстрелить, а потом прыжок в сторону – и добить, если еще жив… Но стилета нет, отобрали ломтики.

Может быть, это к лучшему.

– Руки за голову, – скомандовал охранник. – Марш!
1   2   3   4   5

Похожие:

«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт icon«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Дарю тебе звезду
Не исключено, что престарелый Диоген, бродивший днем с фонарем и выкликивающий «ищу человека», подыскивал среди своих родственников...
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт icon«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Секундант
А что, ребята, нельзя ли мне к вам подсесть? Да-да, к вам. Я гляжу, у вас место свободное. Что? Ты, парень, полегче на поворотах,...
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт icon«Русская фантастика 2010»: Эксмо; Москва; 2010 isbn 978-5-699-39469-2 Александр Громов
Хотя применительно к астероиду слово «недвижимость» можно употребить только в юридическом смысле. Он ведь движется. Слоняется себе...
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт icon«Заповедник смерти: Фантастические произведения»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-12389-х
Где предел человеческим возможностям? Все эти проблемы чрезвычайно актуальны сейчас, в начале третьего тысячелетия. Василий Головачев...
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт iconВасилий Головачев Приговоренные к свету Рассказы «Заповедник смерти»:...
Где предел человеческим возможностям? Все эти проблемы чрезвычайно актуальны сейчас, в начале третьего тысячелетия. Василий Головачев...
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт icon«Мир приключений»: Эксмо; Москва; 2007 isbn 978-5-699-21258-3 Василий Головачев Беглец
Видите желтое пятно? – прокричал пилот Березину. – Это и есть Драконья пустошь. Посередине – Клык Дракона
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт icon«Мир приключений»: Эксмо; Москва; 2007 isbn 978-5-699-21258-3 Василий Головачев
Этот новый рассказ Василий Головачев написал специально для читателей московского выпуска «Комсомолки»
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт icon«Мир приключений»: Эксмо; Москва; 2007 isbn 978-5-699-21258-3 Василий Головачев
Впрочем, вошедшую в зал группу людей атмосфера Центра управления не напрягала и не отвлекала, все они были профессионалами рвкн и...
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт icon«Джордж Оруэлл. 1984»: Эксмо; Москва; 2002 isbn 5-699-01660-0
Невероятно нищая страна, населённая «невидимыми» людьми, почитающими белого человека за «бога». Удивительная, невероятная для британца...
«Ватерлиния»: Эксмо; Москва; 2005 isbn 5-699-06693-4 Александр Громов Текодонт iconВасильев Владимир Дмитриевич
«Авторская песня. Антология» (Екатеринбург, «у-фактория», 2002), «Антология бардовской песни» (Москва, «Эксмо»,2005), «Бардовские...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница