Представление и предстояние




Скачать 106.53 Kb.
НазваниеПредставление и предстояние
Дата публикации05.08.2013
Размер106.53 Kb.
ТипДокументы
skachate.ru > Физика > Документы
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ И ПРЕДСТОЯНИЕ
Н. Н. Мурзин
1
Все упреки, обращенные к метафизике, сводятся, по большому счету, к одному-единственному, который сам по себе целая метафизика – а именно, что метафизика теряет «реальную вещь». Так это или нет, и если так, то каким образом и почему, да и что это за «реальная вещь», о которой идет речь и спорится философское дело, можно ли ее в принципе не потерять – все это уже опять метафизика, моментально, как новая голова, отрастающая на месте отрубленной. Кто-то даже назовет именно это собственно философией, первой философией, а все, что было до этого – картинками с выставки и наивным мышлением. Легче от такого оборота не становится. Вещь утрачена, ускользнула. Вместо ti esti, «что это?», следовало бы спросить «что это было?» Когда было? Да вот, только что. Прежде мысли, перед-нею-стоящее. Но стоило нам начать мыслить, эта вещь тут же куда-то подевалась, запропастилась. Чем дальше, тем больше. Хотя, вот ведь странность, именно о ней-то мы и хотели говорить, именно ее стремились приблизить, коснуться, получить в распоряжение.

Коварство метафизики в том, что она не намерена отступать, даже когда суть дела становится до безнадежности очевидна, выходит на свет. Кто-то скажет, что это героизм. Но что от этого изменится? Подозревая в не меньшем коварстве саму вещь – и постольку оправдывая свое коварство – метафизика стремится упредить ее побег тем, что заявляет на нее изначальные, априорные права. Абсурдно, казалось бы, затратив столько усилий на то, чтобы добраться до вещи и увидеть ее, наконец, воочию стоящей перед тобой, вдруг заявить, что сам ее тут себе и поставил, оставил. Но эта абсурдность притязаний лишь туман, которым окружает себя коварство. Как теперь вещи ускользнуть, если она, оказывается, задана постановкой моего вопроса, является моим пред-ставлением. Но и в столкновении с подобным коварством вещь вышла на поверку сильнее, чем о ней думала другая, думающая ее вещь. Присвоив вещь, мышление тут же вступило в мучительный конфликт и разлад с самим собой. Если раньше оно опасалось, что не может достигнуть вещи, то теперь, получается, оно не может достигнуть самое себя. Вещь теперь в нем самом слепое пятно, черный ящик, терра инкогнита. И уже не кивнешь на обманчивый, изменчивый мир. Какой мир? Нет больше никакого мира. Есть только ты. И значит, ты сам себя дуришь. Осталось только понять, зачем.

Впрочем, сегодня это уже позавчерашнее, наивное коварство. Паутина куда тоньше, и, однако, прочней – предположение, что подлинно философское состояние и есть та интимная близость с вещью, которая от всякой философии, да и не только от философии, бежит как от огня. Нет, не верьте, скажет такой философ, философия и есть то самое, прекрасное, лучезарное. А коли нет – тогда это псевдо-философия, недо-философия; я их знать не знаю и знать не желаю – все они обманщики и шарлатаны. Это показывает, насколько метафизик одержим и захвачен весь своей целью, насколько он готов, при случае, даже отречься от имени «философа» и предать анафеме всю «философию», лишь бы подобраться к вещи. Ему легко – он знает цену словам, и отбросит их не глядя, потому что отлично понимает: на кону нечто неизмеримо большее.

У метафизика стоит кое-чему поучиться. Он знает, что вещь драгоценна, и держится этого знания, несмотря на то, что повсюду ее разменивают на мелочь, сбывают с рук за бесценок. Он – старомодный демон, таскающий с собой свои по старинке составленные контракты, с неодобрением взирающий на мелких бесов, лавочников, торгашей, заполонивших и захвативших все вокруг, но ничего не знающих о прелести души, о том, в какую великолепную и трагическую игру втягивает желание заполучить то, что никогда тебе не дастся.

2
Если вещь есть, она просто есть. Понятие бытия здесь излишне, как материя в esse est percipi Беркли. Вот если ее нет, нам требуется прояснить это «нет». Чего, собственно, нет? Ага, попалась. В сети «нет» ловить порой проще и надежнее, чем в сети «да». Так мы и движемся: от простого «нет», которого и самого нет, поскольку мы не знаем, о чем оно – через такое «нет», которое некоторым образом «да» – к такому «да», которое только через «нет» и может определиться, высветиться. Финальный аккорд – когда мы эту конечную, пропущенную через мясорубку вещь отождествляем с изначальной, простой настолько, что она даже не требует никакого дополнительного, сверх того «бытия» – и говорим: готово. Бытие оборачивается диалектикой небытия.

Почему-то философия всегда окружена сонмом инфернальных двойников, порождений вовсе, казалось бы, не спящего разума. Если рождение рассматривать как очищение, избавление, тогда – несомненно, она «очищается».

Но вещь ускользает ведь не от себя, а от нас. Для нее это естественно, для нас – трагично. Наше здоровье – фармацевтическое здоровье, ну а философия… Что философия. Одна сплошная трагедия самопознания. Хотел одного – вышло другое. Думал так – а оно этак. Потому, что здесь две вещи изначально, а не одна. Если и есть какая-то истина, то она в том, что сама «истина», первейшее требование и постановление нашего мыслящего существа, может быть только одна, и никак иначе. Следовательно, в результате получишь или вещь, или мышление. Мышление, конечно, тоже вроде как вещь. И даже большая, чем собственно вещь – оно тебе и оно само, и нечто «иное»…

Антагонист разоблаченный во сто крат опаснее. Последнее слово мышления таково, что бороться с ним можно только его же силой. Вот, скажет оно, напрудили критики. А ведь критика – это тоже я. Но это не критика. Это конвульсии. Вещь бъется, отбивается. Объект потому и объект, что возражает. Философия это знает, допускает, принимает. Чем сильнее демон, тем более осознанны его притязания, тем нешуточнее борьба. О, эта дьявольская самоуверенность, что, в конце концов, оно все равно заполучит вещь, что сопротивление бесполезно, что оно лишь добавляет сладости этой изощренной игре.

3
К самой вещи. Но как? Очевидно, не мышлением, раз оно на подозрении – так и напрашивается сказать: «у самого себя», но скажешь – и пропадешь в диалектике. Должен быть какой-то другой путь, и кажущаяся абсурдность заявки: «мыслить не мышлением», то есть, фактически «не-мыслить», не должна нас пугать.

Вещь прямо перед нами. Вот же она. Dasein. И в нас уже поселились тоска, тревога, страх утраты. Мы знаем: одно неосторожное движение – и она исчезнет. Что же делать? Броситься на нее, схватить, прижать, не отпускать? Или помедлить, начать просчитывать в уме варианты, смотреть искоса, приближаться бочком и сторожко? Как бы то ни было, она ускользнет – в одно мгновение. Во внешнем или во внутреннем, в действии или в рефлексии, она будет потеряна. Возможно, она – наш собственный знак, что бы мы под этим не подразумевали; растерянность делает нас почти человечными. Возможно, она предстает перед нами на один судьбоносный миг, только чтобы указать нам на нас самих. Разум естественно эгоцентричен. Что бы ни случалось, случается с нами и для нас; иначе мы себе этого не представляем. Чем отчаяннее мышление настаивает на вещи, тем глубже оно увязает в себе. Тогда оно прибегает к уловке – обращается с удвоенной силой на себя, чтобы прийти к вещи от обратного. Но в результате получает только тень, контур, негативную характеристику. Мышление проваливается в ничто.

Как выбраться, выкарабкаться из ничто? Кант говорит: волей – воля есть положительный ноумен, в отличие от чисто отрицательного ноумена вещей-в-себе. Теория познания, наука, разбирающиеся с феноменальным миром, не спасут от ничто. Поступок, действие, «да» и «нет» практического разума вместо «истины» и «лжи» теоретического, Кант провозглашает задолго до Ницше. И ошибается Ницше, когда считает Канта моралистом, противопоставившим мораль и историю природе. Этика нужна Канту затем только, что она «спасает» вещь, она – связующее звено между теорией познания и эстетикой; по ней, как по цепочке, важнейшие характеристики и составляющие вещи передаются, переводятся в эстетический эквивалент. Чудовищное слово «интериоризация». Но по Канту это единственная возможность. Воля перечисляет средства мира на свой собственный счет. Природная красота мало того, что служит Канту образцом красоты души; сама природная вещь поднимается, возвышается до прекрасного недействующе-действующим волевым созерцанием, которое больше и созерцания, и воли. Этическая автономность и эстетическая незаинтересованность всегда и во всем соучастны и взаимны.

Гуссерль не нуждается уже в кантовских Dinge – у него вещи Sache, а вместо мышления и воли – сознание с ноэмами и ноэзами. Это, прежде всего, великий эстетический жест, отход от старой антропоцентрической метафизики с ее выделением человека в особую присутственную и деятельную фракцию. Канту, чтобы созерцать, все еще необходимо действовать; Гуссерль пускает все на самотек сознания. Но пафос скрытой деятельности, получивший у Гуссерля имя интенциональности, все же роднит его с Кантом. Интенциональность, правда, уже не допускает ни природной необходимости, ни сознательной воли – там сплошь механическая сообразность, и неудивительно, что Гуссерль чаще ссылается на Декарта с Лейбницем, чем на Канта с Гегелем.

Но главное у Гуссерля – идея вещи как «первого» впечатления о ней, которое происходит в сознании, происходит-сознанием. Здесь до известной степени ослабляется кантовское жесткое «априори-апостериори». Интенциональные структуры все-таки не тождественны априорным и синтетическим. То, как вещь привходит в наш жизненный мир, некоторым образом фиксируется нами, не остается незамеченным, и поскольку составляет особый, «допредикативный» опыт, постольку может быть рассмотрено особым образом, не аналитически.

Хайдеггер начинает с Ничто. Ничто вернулось. Как избежать Ничто? Ведь тут уже весь мир проваливается в ничто, а не только философ. Тут мы не в умозрительном, не в интеллектуальных дрязгах, а в перспективе реального у-ничто-жения.

У Аристотеля, например, мир четко делится. Есть вещи, относящиеся к человеческому хозяйству, быту, обиходу, самим человеком сделанные, из чего-то еще полученные, преобразованные. И есть вещи божественные – например, звезды – никаким боком в это хозяйство не входящие, никак к нему не относящиеся. На разделении двух миров строится вся онтология. Одно определяется в отличии от другого. При этом принцип и там, и там один, только по-разному обращенный: вещь либо для чего еще, либо ни для чего, то есть, для себя, то есть… Логика начинает разворачиваться именно в такой отрицательной плоскости. Причинно-следственные отношения, пускай в опрокинутом, перевернутом виде, переносятся на мир подлинного бытия.

В Новое Время это божественное хозяйство становится человеческим. То есть, тут, конечно, не все так просто. Огромная, непостижимая вселенная целиком и полностью вмещается в нашу голову, да она еще и куда более несомненна, математически безупречна, чем чреватая иллюзиями «окружающая действительность». Отмахнуться от реального мира, как выяснилось, куда проще, чем от этой бесконечной Вселенной, о которой нам докладывает наш собственный разум. Получается, человеческое хозяйство не тот маленький мирок, который человек с грехом пополам обжил и все в нем расписал по нехитрому ранжиру, а вот эта вот божественная неизмеримость, несоизмеримость, несоразмерность. Теперь человеку надо вырасти ей подстать, чтобы с этим новым хозяйством как-нибудь управиться. Почему? Да потому, что вся она сплошь идеализация, одна мысль. А мысль – это я. До тех пор, пока она была мыслью Бога, идеей в разуме Бога, я мог споконо заниматься своими малозначительными делами, доверив заботу о Вселенной Богу, всемогущему, всеведущему, всеблагому. Я принимал за аксиому, что в принципе не могу знать, как она там устроена; Бог устроил – Он знает. А если все же могу? Хочу ли, смогу ли я вместо Него стать causa sui, первым началом и последним основанием всего сущего, таким, дальше которого ничего нет, которое больше ничто не поддерживает?

Стать Богом – значит, упереться в ничто, понять, что отступать некуда. Забота о сущем возможна только тогда, когда все оно собрано, поставлено против ничто, которое – оборотная сторона монеты. Cogito ergo sum. Я, мыслящий, есть сущий. То, что я живу и умру – трагический парадокс. Значит, и Вселенная тоже заканчивается и умирает, со всей своей бесконечностью, несмотря на нее. Физика, например, оперирует понятием «смерть Вселенной», и это не абсурд. Во мне, как в человеке, бесконечный субъект и конечная телесность соединены. То, что я смертен, значит, что и Бог тоже смертен. И уже Ницше сможет это выговорить.

Конечно, против этого принимаются меры. Тот же Декарт настаивает на дуализме, чтобы я не тащил смерть за собой в бесконечность, чтобы тело, в которое смерть вцепилась, всегда можно было отпустить, разомкнув звено души, крепящей одно к другому. Да и Бог больше с миром не связан, Он его запустил, как механизм – и сразу отошел в сторонку. А в мой собственный разум вложил идею самого себя, то есть, совершеннейшего существа, которое больше, чем всякая моя мысль, и потому ее исток (большее из меньшего не происходит), обосновав, тем самым, бесконечность, которая вдруг в себе пошатнулась. Вернее, не в себе она пошатнулась – мир вдруг стал шатким, и мир малый в последнюю очередь. Побег в бесконечную интеллектуальную Вселенную удается, только если сжечь за собой мостик души, по которому в ее совершенный порядок могут прокрасться чудовища из мира иллюзий и смерти. Мира, который может быть сном, мороком, чарой злого гения. В отличие от умопостигаемой Вселенной, которая создана и предоставлена в мое распоряжение бесспорно, несомненно добрым Богом, и в силу этого одна только является источником ясных и отчетливых представлений. Поэтому Декарт настаивает на телесности медиатора двух субстанций. Glandula penialis. Победим смерть смертью. Почему нет.

За них за всех – за Декарта, за Спинозу, который остроумно избавил божественную бесконечность от всех проблем, связанных с обособленной конечностью, объяснив индивидуальное разумное существо лишь модификацией субстанции – договорил потом Ницше, причем уже безо всяких оговорок. Хайдеггер, мыслящий после Ницше и перед лицом у-ничто-жения, истолковывает заботу о сущем и страх ничто как судьбу всего Запада (и не только), а не проблему в головах нескольких философствующих «субъектов», до которых никому нет большого дела. Метафизика стала историей. Да она ею и так с самого начала была: чем еще может быть то, что следует за физикой, то есть, за природой? Но для Хайдеггера, в отличие от Ницше, проблема уже не то, удастся ли переход от человека к сверхчеловеку, и возможен ли вообще последний, а наоборот – возможен ли еще человек. Как раз сверхчеловек, смертный Бог, за которым ничто, взявший на себя заботу и распоряжение сущим – реальность, а техника – ее/его очень даже телесная душа: и средство, и цель; и мост, и тот, кто по нему идет. «Вот» никакого «бытия» нет; бытие что/где/как угодно, только не «вот». «Вот» можно указать лишь на ничто – дыру в бытии, зияющий провал во мрак. «Вот» соотносится со временем, с моим настоящим пребыванием. Сущее спасается в субъекте от дырявящего пространство мира ничто.

От Гуссерля к Витгенштейну. Мы, кажется, снова потеряли вещь. Не удивительно – со всей этой философией. На самом деле она здесь, никуда не делась. Единственная вещь, с которой имеет дело философия – это мир.

Вся интеллектуальная аргументация относительно вещи сводится к тому, что вещи нет без меня; неправомочно и в принципе абсурдно утверждать что-то о вещи самой по себе. Вещь есть сумма своих качеств и свойств, субъект предикатов. Суммирую же их я. Я, впрочем, аналогичная сумма. Следовательно, я и себя суммирую, складываю. Складываюсь. Раскладываюсь. Из чего? Из своих собственных элементов – органов чувств, сознания, мышления, речи, памяти. Пока они полностью не сформировались, никаких «вещей» для меня и в помине нет – одни разрозненные восприятия. Но вот я вырос, выстроился – и появились вещи. Выяснилось, что мир – вот это все непонятно что – состоит из вещей. Тут уже мир начинает расти, строиться вместе со мной. Но это мы забежали вперед.

Итак, вещь складывается из отдельных чувственных фактов, элементов, интенциональных предметов. Они, правда, тоже суть мои восприятия, но почему-то для них, установив их низшую, подчиненную в отношении к сущности самой вещи природу, я готов сделать скидку и признать, за несущественностью, их известную независимость. Вот и получается, что части одновременно и меньше, и больше целого.

Но надо же всем этим элементам где-то, как-то «быть», «до» того, как я соберу из них вещь. Это и есть мир. Тут следует уточнить, что любой известный нам, обозреваемый эмпирически или интеллектуально «мир» – только картина мира, собственно, тоже некая сконструированная нами из соответствующих элементов философская вещь. В этом смысле «я», «мир», «вещи мира» – сплошь конструкты, и различаются они по составу, а не по устройству. Но все же мы привыкли, в «естественной установке» ли дело или в чем еще, мыслить себя и отдельные вещи проще, кучнее, более цельными. «Мир» выдает свою интеллектуальную действительность – произвольность и условность собранного, умозрительные основания сборки – куда очевиднее, нежели «я» и «нечто».

Но и вещь тогда – собранность всего мира. И она ближе к миру, чем «мир», составленный из «вещей». Вернее, мы сначала создаем «мир» по образу и подобию вещи, а затем – «вещь» по образу и подобию этого «мира». Но такой «мир» – наш ли, любой другой – и сам только составная конечная вещь, и ставит на всем, что представляет, свое клеймо. Его «вещи» не элементарны, а лишь фрагментарны. Они не стыкуются с «вещами» других «миров» и не составляют подлинного мира. Несозданный и не созидающий, он – горизонт всех соединений. Он иллюзорен, но и иллюзия всегда больше, чем просто иллюзия.

Вещь никогда не исчезнет.

Мы никогда не умрем.

Похожие:

Представление и предстояние icon1. Государственный образовательный стандарт
С. Представление о логическом программировании. Представление знаний о предметной области в виде фактов и правил базы знаний Пролога....
Представление и предстояние iconМ. М. Моисееву Представление заявка
«К 100-летию со дня рождения Героя Советского Союза В. Ф. Маргелова» (наименование организации, заявляющей представление к вручению...
Представление и предстояние icon1 Представление числовой информации в ЭВМ
Записать внутреннее представление целых чисел в формате с фиксированной точкой, если для хранения каждого из них отводится 2 байта...
Представление и предстояние iconГосударственная статистическая отчетность
Представление искаженных данных государственной статистической отчетности, несвоевременное представление или непредставление такой...
Представление и предстояние iconПрограмма Дня правовых знаний: Театрализованное представление для...
Театрализованное представление для учащихся 1-2 классов по книге С. А. Лаврова «Первоклассные истории о правах»
Представление и предстояние iconПусть на плоскости даны точки назовем их городами, они соединены...
Такие рисунки известны под общим названием графы. Города назовем вершинами графов, дороги ребрами. Такое представление графа слишком...
Представление и предстояние iconПлан Представление о самооценке порочность мирской самооценки (акцент...
Самооценка (в широком смысле) — это представление человека о себе самом, оценивание себя и собственных качеств и чувств, достоинств...
Представление и предстояние iconКонтрольная работа по теме: Представление чисел в памяти компьютера
Тема «Представление чисел в памяти компьютера» входит в базисный учебный план федерального стандарта по Информатике и икт. Большое...
Представление и предстояние iconКонтрольная работа по теме: Представление чисел в памяти компьютера
Тема «Представление чисел в памяти компьютера» входит в базисный учебный план федерального стандарта по Информатике и икт. Большое...
Представление и предстояние iconРегиональный семинар «Пожилые люди: представление интересов»
«Пожилые люди: представление интересов», организованный Негосударственным учреждением дополнительного образования «Вологодский народный...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница