Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины




НазваниеФилология как проблема и реальность министерство образования и науки украины
страница4/14
Дата публикации21.02.2013
Размер2.85 Mb.
ТипУчебное пособие
skachate.ru > Философия > Учебное пособие
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14
^

ИМЯ И ТЕКСТ


Хотя этот логос [для всех] общий,

толпа живет так, как будто имеет

свое собственное разумение.

Гераклит



…Нужно иметь хоть в зачатке “Во Имя”,

которое бы освещало путь и питало творчество.

А.А. Блок


Мы ведем разговор о трех теоретико-литературных дискурсах. Их количество не случайно, но обусловлено взаимодействием познавательной, этической и эстетической сфер в границах поэтического искусства. Каждая из этих сфер оказывается определяющей для одного из дискурсов: познавательная для литературоведческой грамматики, этическая (бахтинская “нравственная философия”) для персоналистского дискурса, эстетическая – для эйдосного. При этом Истина как целокупное имя, то есть такое, которое не может стать принадлежностью того или иного дискурса, в литературоведческой грамматике становится правильностью, тогда как в эйдосном дискурсе Она высвечивает отраженным светом в красоте образа, а в персоналистском ее Целокупность трансформируется в совокупность различных точек зрения на нее, когда доминирующим оказывается этический момент в Ее понимании. Сказанное справедливо также по отношению к Добру и Красоте при условии, что мы обладаем способностью различать целокупное имя и понятие.

Прежде чем опрометчиво, просто из желания подискутировать, утверждать, что рассмотренная в предыдущей главе классификация не охватывает все разнообразие современной теории литературы, поскольку, дескать, игнорирует наличие других дискурсов (например, семиотики или постструктурализма), необходимо объяснить, на каком фундаменте, выходящем за пределы упомянутого триединства познавательной, этической и эстетической сфер, они формируются? Другими словами, каким компонентом, не учтенным двух с половиной тысячелетней историей человеческой мысли, мы можем дополнить это триединство? Поскольку очевидна бессмысленность такого предприятия, постольку очевидной становится праздность разговоров о четвертом или пятом теоретико-литературном дискурсе.

Разнообразные теоретико-литературные школы, которые действительно возникают или просто заявляют о своем возникновении, а потом бесследно, как круги на воде, исчезают, представляют собой модификации одного из упомянутых дискурсов либо их эклектическое смешение, порой приобретающее самые причудливые формы.

Убедиться в этом мы сможем на примере постструктурализма – самого заметного нового явления в теории литературы второй половины ХХ века.

На постструктуралистскую проблематику указывает уже название настоящей главы, имеющее в виду установку постструктурализма на тотально текстовый характер реальности, с которой имеет дело человек. Текст, таким образом, становится не только первичной эмпирической, но единственной онтологической данностью, поскольку, как было во всеуслышание заявлено, нет ничего, кроме текста. Эта текстовая реальность последовательно и бескомпромиссно противопоставлялась логоцентризму традиционной европейской культуры.

Насколько правомерна такая установка?

В противостоянии Логоса и текста обнаруживается противостояние двух истоков европейской культуры – греческого, доминирующего на востоке Европы, и латинского, господствующего на западе.

Если “мышление идет по тем бороздам, которые оно прокладывает в языке” (М. Хайдеггер), то понятно, что и борозды, и, соответственно, опыт мышления в пределах разных языков будут разными. Впрочем, мыслитель порой проходит такими путями, по которым даже в пределах его родного языка лишь немногие могут ступать. Что остается от этих путей, если их попытаться перевести на другой язык?

Судьба Запада решающим образом была предопределена тем, что его мысль непосредственно прорастает не в почве (греческое мышление), а в ее трактовке другим языком (латинским). Когда постструктуралисты противопоставили греческому слову λόγος латинское textus, они на самом деле не открыли новых путей в мышлении, а просто лишний раз напомнили, с чего начиналось мышление Запада и чем изначально была обусловлена его беспочвенность.90 Одновременно они наглядно и ясно продемонстрировали, что в наше время мы имеем дело не просто с завершением онтологической мысли Запада, но с завершением ее завершения, выходом из которого может быть только сущностное ее преображение.

Λόγος, будучи речью, разговором, беседой, до тех пор хранит свою онтологическую сущность, пока остается развертыванием имплицитной полноты сакрального имени. Имя же в первоначальном понимании – ни в коем случае не средство для разного рода мыслительных операций, но изначальная сопряженность слова и мышления, когда ничто ни для чего не является средством, но есть единственно возможный способ самораскрытия присутствия в его незамутненной полноте.

Не случайно именно с ὄνομα этимологически связан глагол γιγνώσκω (познавать, узнавать, полагать, думать: мыслить), экспрессивная основа которого, грамматически выраженная удвоением91, указывает на необычный для нас, но бывший когда-то единственно возможным манический характер изначального целокупного имени-знания. Названная целокупность – ключ к пониманию природы вопрошающего мышления. До тех пор, пока логос эту свою именную руководящую основу сохраняет, он остается живой явленностью присутствия, не превращаясь в понятие.

Textus, будучи ‘сплетением’, ‘структурой’, ‘связью’, ‘связным изложением’, – оказывается отдаленным отголоском греческого логоса, но без его онтологической связи с ὄνομα, именем, следовательно, без онтологической почвы, в которой укоренено изначальное маническое именное мышление.

Попытка понять текст как конечную реальность не просто далека, но вполне противоположна подлинной онтологии, что, впрочем, и не удивительно для “людей из бумажки” (Ф.М. Достоевский), каковыми были все постструктуралисты. Их онтология на поверку оказалась бумажной, в чем с трогательной непосредственностью, сам того не замечая, признается Р. Барт, характеризуя порождение текста – дискурс: “...Создавая персонажи, он делает это не затем, чтобы они играли между собой для нас, а затем, чтобы играть с ними, чтобы добиться от них сообщничества, обеспечивающего непрерывный кодовый обмен: персонажи – это всего лишь особые типы дискурса, а дискурс, со своей стороны, – это персонаж, подобный всем прочим”92.

Любой текст, как бы мы его ни мыслили, всегда вторичен по отношению к имени. В имени, а также в развернутом из имени логосе единственный источник живой жизни. Постструктуралисты об этом забыли, поэтому у них бумажный человек на бумажном коне с бумажным копьем выезжает на битву. При этом оружие может быть вполне настоящим: оно онтологически бумажное, как танки в Москве в 1991 году. Таковым же было и все то, что происходило в Париже в 1968 году.

Нужно было очень не уважать всех нас, чтобы попытаться нас уверить, что нет ничего, кроме текста. На самом деле все, конечно, наоборот: нет ничего, кроме логоса, когда он укоренен в имени. Если же на место и вместо имени и логоса выдвигается текст, это обман, попытка смысл заменить “полым” сознанием, смысловой пустотой. Смысл в произведении, если он в нем наличествует, всегда от имени, например, от имени ‘Брайдсхед’.

Обладавший удивительным для ХХ века языковым даром Ивлин Во устами Чарльза Райдера напомнил нам, что действительно “есть”, а что может и “не быть”, несмотря на всю свою навязчивую эмпирическую очевидность: “Еще не дойдя до двери, я спросил помощника: “Как называется это место?”

Он ответил мне, и тотчас словно кто-то выключил радио, и голос, оравший в мои уши беспрестанно, бессмысленно день за днем, вдруг прервался; наступила великая тишина, сначала пустая, но постепенно, по мере того как мое потрясенное сознание возвращалось ко мне, наполнявшаяся множеством мелодичных, безыскусных, давно забытых звуков, ибо он произнес имя, которое было мне хорошо знакомо, волшебное имя такой древней силы, что, как только оно прозвучало, фантомы всех этих последних призрачных лет один за другим обратились в бегство”93.

“Как только оно прозвучало” – это приблизительный перевод. У Ивлина Во несколько другое: “at its mere sound”. Mere значит ‘простой’, ‘явный’, ‘сущий’, но поскольку речь идет о древней силе имени, должен быть учтен его первоначальный смысл: ‘чистый’. Sound значит ‘звук’, но также ‘содержание’, то есть смысл услышанного, прозвучавшего. Речь, таким образом, идет о чистом смысле имени, и подлинной реальностью, в конечном счете, обладает лишь то, что приобщено к этому смыслу, тогда как все остальное обречено раствориться в пустоте. Такой изначальной силой может обладать любое имя: не только города, но даже, как видим, загородного дома.

И другой пример из романа о знакомом всем по опыту экзаменационных сессий вталкивании в голову разнообразной несъедобной текстовой мякины: “В конце семестра я сдал мои первые экзамены; это нужно было сделать, если я хотел остаться в Оксфорде, и я их сдал после того, как в течение недели не разрешал Себастьяну посещать меня и допоздна просиживал с ледяным черным кофе и черным сухим печеньем, вбивая в голову тексты, которыми так долго пренебрегал. Я не помню теперь из них ни слова, но другие, более древние знания, которые я тогда приобрел, останутся со мной в том или ином виде до моего последнего часа”94.

Тексты – именно потому, что они вне онтологического смысла, – представляют собой все то, что “насыпают” в голову, как в “мешок” (свт. Феофан Затворник), без малейшего намека на духовное возрастание.

Через голову всех напластований европейской культуры Ивлин Во возвращается к тому изначальному пониманию имени, которое делает невозможной какую бы то ни было альтернативу имени (логоса) и текста.

Никакого постструктурализма не было бы, если бы постструктуралисты были более талантливыми читателями.

Наша мысль становится онтологически значимой, когда она является способом самопроявления бытия, как, например, изначальное маническое имя-знание (ὄνομα-γνωσις). Там, где первичной онтологической данностью объявляют текст, бытие может быть только иллюзорным. В имени, если мы действительно приобщены к его сакральному смыслу, реальность раскрывается как присутствие, которое никогда не метафизично, но манично, или, если из древнегреческого контекста перейти в контекст христианский, безумно, глупо (μορός), с точки зрения обыденного сознания: “Никто не обольщай самого себя; если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтоб стать мудрым” (1 Кор. 3: 18). Эта якобы “безумная” реальность, конечно, более реальна, нежели та единственная, которая доступна обыденному сознанию и по отношению к которой все иное объявляется метафизическим.

Причина рождения метафизики, с “логоцентризмом” которой так отчаянно боролись бумажные солдаты, не в логосе, но в том, что было утрачено знание (γιγνώσκω) изначальной природы логоса как имени (ὄνομα). Отвергая логос, постструктуралисты отрезали для себя единственную возможность действительного преодоления метафизики.

По тексту, считают постструктуралисты, можно бродить направо и налево, кроить его на глазок, разбивая на “лексии”, с особым упоением отрицать в нем наличие каких-либо организующих центров, чтобы вернее “ускользнуть” от того или иного целостного смысла, как будто он – угроза, а не взыскуемый дар. Сами постструктуралисты постоянно подчеркивали свою связь с философией Ф. Ницше. Их “вожделения” и “желания” как важнейший, если не единственный, императив поведения – анемичная форма ницшеанской воли к власти, с тем существенным отличием, что их “вожделения” порождены не стремлением к власти, а паническим страхом перед ней. Философствование молотом становится философией ускользаний от молота, каковым напуганному воображению представляются все идеологии, но в первую очередь те, что связаны с логоцентризмом, то есть с христианской традицией. То, что этот страх имеет патологический или, может быть, абсентовый характер, вполне прояснится, если мы не будем забывать, что он культивировался в обществе, которое уже во времена О. де Бальзака, согласно его авторитетному мнению, лишено было “всяких твердых верований”95.

Ускользать и только – это, конечно, поведение не “сверхчеловека”, а гомункула или “недоноска” из стихотворения Е.А. Боратынского. Как видим, гомункул – это то, чем de facto завершилась в постструктурализме история ницшеанского сверхчеловека.

Там, где нет воли к живому смыслу, там начинается воля к смерти как определяющая характеристика “бумажного” бытия: будучи людьми весьма простодушными, постструктуралисты сами рассказали о его природе. Его основные особенности таковы:

  1. изначальность буквы (γράμμα), которая, как мы знаем, “убивает”;

  2. энтропия рассеянных, абсолютно не упорядоченных смыслов как конечная реальность;

  3. расщепленность сознания, которое, все больше расщепляясь, стремится к “бумажному” бытию как своему пределу.

В постструктурализме до самой последней степени исчерпывает себя парадигма, начало которой – в разложении в позднеренессансный период цельной ренессансной личности.

“Человечество изо всех сил стремится обрести свой центр”, – говорил когда-то Ф. Шлегель, биографически и исторически приобщенный к последним проблескам онтологической мысли Запада. Современный европейский человек, в лице постструктуралистов отказавшийся от этого стремления, тем самым признал свое поражение, стало быть, окончательно признал, что его существование на основе самоконституции Ego онтологически ущербно.

Почему безутешно плачет ребенок, когда уходит из дому мама? Из-за пустого каприза? Нет, но потому, что с ее уходом разрушается Целое, следовательно, его существование лишается онтологической почвы, а значит и смысла. Смыслом наполнено только Целое, в данном случае – со-присутствие ребенка и мамы. Эти слезы ребенка – первый опыт приобщения к трагическому мироощущению, когда рушится Целое, и можно быть уверенным, что его переживания при этом намного глубже и сущностнее, нежели наши переживания в театре при восприятии даже самой удачной постановки шекспировской трагедии.

Вот почему ничем иным, как извращением реальной сути дела, является следующее рассуждение Р. Барта: “…Смысл – это воплощенная сила, стремящаяся подчинить себе другие силы, другие смыслы и другие языки. Сила смысла зависит от степени его систематизированности: самым сильным является тот смысл, который, путем систематизации, оказывается способным охватить наибольшее число элементов, создать впечатление, будто он покрывает весь мыслимый мир: именно так обстоит дело с большими идеологическими системами, которые борются друг с другом, обмениваясь смысловыми ударами. Моделью такой борьбы остается все та же “сцена”, которая есть не что иное, как нескончаемая сшибка двух различных кодов, сообщающихся между собой лишь за счет соприкосновения, взаимной подгонки краев (это – обмен репликами, стихомифия)”96.

Утверждение, что конечной моделью нашего существования является трагическая стихомифия, равносильно убеждению, что наше существование вне Целого и есть наше нормальное состояние. Такого рода взгляды могут высказывать только очень наивные или, напротив, лукавые люди. Впрочем, оба эти качества в том или другом постструктуралисте вполне могут соединяться.

Эти люди или не понимают, или, напротив, с дьявольской отчетливостью осознают, какой “тьмой кромешной” при такой ее трактовке неизбежно становится человеческая жизнь. Впрочем, не подтвердил ли трагический ХХ век окончательно и бесповоротно их правоту? Конечно, нет, поскольку ХХ век – это урок, а не итог.

Рассуждение Р. Барта о смысле – это рассуждение человека с дубинкой или того, кто прячется (ускользает) от человека с дубинкой, вполне разделяя при этом его понимание смысла. Поскольку нет в этих писаниях живой жизни, постольку нет в них и хлеба насущного, но есть рожки, которыми с лихвой накормил постструктуралистов их le maître d’école Ж.П. Сартр: “Святость мне внушала отвращение… <…>…Гротескно-уродливые статуэтки (королей. – А.Д.) мне надоели: я был санкюлотом и цареубийцей…”97. Или другое: “На мой взгляд, наиболее существенен здесь, пожалуй, вопрос об искренности. В девять лет я был мал для нее, после целиком оставил позади”98. Особенно красноречиво в русском переводе это снисходительное ‘пожалуй’ (plutôt). Кажется, Ж.П. Сартр искренен только тогда, когда циничен.

Совсем иначе и, конечно, гораздо более глубоко говорит о той же проблеме Г.-Г. Гадамер. Когда мы пытаемся постичь смысл, утверждает немецкий мыслитель, мы “стремимся допустить, признать правоту (по самой сути дела) того, что говорит другой человек. Ведь если мы хотим понять, мы пытаемся еще более усилить аргументы собеседника”. Сказанное вовсе “не означает, что, если мы кого-то слушаем или приступаем к чтению книги, мы должны отбросить любые предварительные мнения о содержании того, что услышим и прочитаем, должны забыть все свои мнения. Напротив, требуется открытость мнению другого, содержанию книги, а это уже значит, что чужие мнения полагаются в известное отношение к совокупности собственных мнений. <…> …Тот, кто пропускает мимо ушей то, что в действительности говорит другой, в конце концов не сможет подчиниться и своему собственному многообразию смыслового ожидания”99.

В каком понимании смысла открывается перспектива, а в каком вполне определенно, почти слогом милицейского протокола, артикулирован тупик?

Впрочем, в идеях постструктуралистов есть один плодотворный момент, хотя он, как и все остальное, в их трактовке вывернут наизнанку, изменившись при этом до неузнаваемости. Речь идет об онтологической природе языка, который, вопреки мнению постструктуралистов, будучи онтологичным, разумеется, никогда не может быть редуцирован до текста или дискурса.

Состоянием языка определяется характер поэтического творчества любой исторической эпохи. Это отношение такого рода, что его с помощью лоскутных понятий постструктуралистов, конечно, не выразить.

В тот период, когда расцвета достигает творчество Софокла, его трагедии были поэзией, тогда как песни Пиндара, будь они написаны в это же время, остались бы всего лишь литературой. Почему? Потому что трагическими, а не маническими в это время становятся отношения человека с языком в силу утраты человеком способности непосредственно онтологически осуществляться в языке. Для этого понадобились опосредованные формы миметического искусства, чем и был с неизбежностью предопределен расцвет трагедии. Поэзия становится “произведением”, а не поэтическим сказыванием, как было раньше. Прямое слово истины-несокрытости (ἀλήθεια) становится иносказанием (μετα-φορά), а бытие как присутствие, явленное торжеством в состязании (δράμημα) и закрепленное в поэзии (ποίησις), инобытием в δραμα, миметическом искусстве, ποιητικὴ τέχνη.

По той же причине трагическая лирика А.А. Блока в трагическую эпоху России в большей степени становится поэзией, нежели высокоталантливое литературное творчество акмеистов, ориентированное на классические поэтические формы прошлого.
Постструктурализм родился в начале второй половины минувшего столетия и пропел:

Мне только два дня,

Назвали меня

Уродливым именем…

На третий день он умер: эфемерное пост- никогда долго не живет и никогда ничего не начинает.

Постструктурализм закончился несколько десятилетий назад.

Никто этого не заметил.

Здесь и там публикуемые постструктуралистские статьи и книги – письма из прошлого, затерявшиеся во времени. Эти письма, если в них по-настоящему вдуматься, не могут не производить жуткого впечатления.

Вот почему постструктурализм не является четвертым дискурсом, но только модификацией литературоведческой грамматики, осуществившей обреченную на неудачу попытку приобщиться к онтологическому смыслу.

^ Экскурс I. Εἶδος, γράμμα, persona

Прежде, чем переходить к разговору о филологии как реальности, необходимо сказать несколько слов об актуальном для каждого теоретико-литературного дискурса онтологическом контексте. Этот контекст может приоткрыться, если мы предпримем попытку помыслить ключевые для упомянутых дискурсов понятия (εἶδος, γράμμα, persona) как имена. Одновременно мы сможем разобраться, в самом ли деле исток каждого из дискурсов заключен в эллинистической грамматике.

Говоря об онтологии, мы не должны выходить за пределы того смысла, который заключен в имени.

В 8 Олимпийской песне Пиндара, посвященной победителю в борьбе среди мальчиков Алкимедонту Эгинскому, сказано: “Был же он, если смотреть, – прекрасен и делом эйдос не посрамил…”100 Онтологически, то есть изначально, эйдос – ни в коем случае не предмет эстетического любования. Эйдосно – значит совершенно. Совершенно все, что принадлежит ладу. Все, что принадлежит ладу, – бытийно. И, напротив, все, что оказывается за пределами лада, – и не бытийно, и не эйдосно. “Быть прекрасным”, следовательно, заключает в себе здесь онтологический, а не эстетический смысл: существовать по законам лада и хранить его эйдос неповрежденным.

Этот первоначальный онтологический смысл имени ‘эйдос’ и является подлинным истоком эйдосного, ориентированного уже на сугубо эстетическую проблематику теоретико-литературного дискурса, тогда как эллинистическая грамматика для него – не более чем перевалочная станция.

Не так прост вопрос об онтологическом истоке грамматического дискурса. γράμμα – это буква, которая “убивает”, однако это не только буква, но также – все начерченное, в том числе: изображение, образ, рисунок. Онтологический смысл, связанный с этим словом, еще более прояснится, если мы не упустим из виду, что γραμμή – это линия, проведенная в начале и конце конского ристалища – именно того состязания, которое было призвано восстановить либо возвести лад. Об этой черте – рубеже агона, наградой за победу в котором является дочь Антея, поет в 9 Пифийской песне Пиндар:

Так и ливиец

Выбрал жениха по невесте:

Он поставил ее во всем уборе ее

Целью у предельной черты (γραμμᾷ),

Он сказал, что уведет ее тот,

Кто первым домчится коснуться ее одежд…101

Очевидно, γράμμα – это имя, которое имеет важнейшее значение для адекватного разграничения живописи и поэзии. В живописи, в которой “все начерченное” – это художественно значимая форма, имеющая внешний характер, сохраняется связь с онтологическим смыслом имени, тогда как в поэзии, в которой “все начерченное” – только средство для художественно значимого представления, эта связь уже утрачена. Вот почему в γραμματικὴ τέχνη онтологический смысл затемнен техническим умением, которое выходит на первый план. Радикальным переосмыслением имени γράμμα в эллинистической грамматике объясняется ее ключевая роль для соответствующего этому имени современного теоретико-литературного дискурса.

Неожиданно для современных последователей и эпигонов М.М. Бахтина оказывается, что именно персонализму в наибольшей степени свойственна онтологическая беспочвенность, о чем, впрочем, свидетельствует, еще до всякого рассмотрения, само латинское, а не греческое, как в предыдущих случаях, имя. Persona изначально – это маска, личина (преимущественно театральная), театральная роль, житейская роль. Persona, таким образом, – это нечто, что выдает себя за то, чем не является. На этом уклонении от изначального онтологического смысла, на этом искажении его целиком утверждается теоретико-литературный персонализм.

Только в пределах тотальной персоналистской установки формируется представление, что жизнь в целом – это театральная сцена, на которой каждый живущий разыгрывает свою роль, понимание же ее – с широчайшей амплитудой интерпретаций: от фарса до высокой трагедии – постоянно менялось в зависимости от преобладающего духа того или иного исторического периода.

Таким образом, теоретико-литературный персонализм не связан генетически с эллинистической грамматикой, но целиком принадлежит новоевропейскому времени, когда persona (маска, то есть то, что скрывает подлинную сущность) в итальянском, французском и других языках стала мыслиться как индивид с его незаместимостью и прочими атрибутами, так что даже триипостасность Бога – и здесь беспочвенность западного мышления проявляется вполне – начинают понимать как производную от латинской маски: “Dio è uno in tre persóne”. Сравни с латинским hypostasis – сущность, ипостась.

Что персонализм к эллинистической грамматике непосредственного отношения не имеет, представляется очевидным, однако столь же очевидно, что сущность его не первородно явлена новоевропейским временем, но является искажением, а если быть точнее: переворачиванием с ног на голову того, что этому времени предшествовало. Вот почему нужно быть готовым к тому, что в пределах целокупного смысла соотношение лица и маски было противоположным тому, что мы наблюдаем в новоевропейское время.

В книге VIII своего “Описания Эллады” Павсаний пишет: “Около святилища Деметры Элевсинской (в аркадском городе Фенее. – А.Д.) находится так называемая Петрома (“творение из камня”), это два огромных камня, приложенных один к другому. Каждый второй год те, кто совершает мистерии, называемые ими Большими, открывая эти камни, вынимают оттуда письмена, касающиеся совершения этих мистерий, громко прочитывают их в присутствии посвященных и той же ночью вновь кладут их обратно. Я знаю, что многие из фенеатов в очень важных случаях даже клянутся этой Петромой. На ней находится круглая покрышка, а в ней хранится маска Деметры Кидарии (со священной повязкой). Надев на себя эту маску во время так называемых Больших мистерий, жрец поражает подземных <демонов, ударяя в землю> жезлом”102.

Маска, которую надевал жрец, совершая священный обряд, – это, конечно, не личина, скрывающая лицо, но, напротив, то, что возвращает лицо к его сущности. Лицо по-гречески: πρόσωπον, маска – προσωπεῖον. Суффикс -ειον придает имени значение места (nomina loci). Так, Μουσεῖον (музей) – место обитания Муз. Точно так же и προσωπειον следует понимать не в привычном для нас смысле, что это нечто утаивающее, скрывающее лицо, но как то, из чего сами лица суть лица, а не нечто иное. Только тогда, когда персонализм будет помыслен из προσωπεῖον, мы приблизимся к пониманию подлинной его сущности.

Связь с этим онтологическим смыслом еще сохраняется в трагедиях Эсхила и Софокла, поскольку они, уже перейдя в область τέχνη, хотя и не восстанавливают лад, как Пиндар, но подражают ладу как со-присутствию богов и людей. Маски теряют свой онтологический смысл, как только в трагедии Еврипида “Алкеста” область τέχνη была осознана и утверждена как самодостаточная данность.

Все, что, казалось бы, целиком принадлежит новоевропейскому времени, является искажением или переворачиванием того, что принадлежало когда-то целокупному смыслу. Из этой целокупности мы и должны мыслить все новоевропейское время с τέχνη и теоретико-литературными дискурсами как его характерными проявлениями.

Имена говорят. Они продолжают говорить и тогда, когда в эпоху тотального господства τέχνη к ним никто уже не прислушивается.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Похожие:

Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки Украины
Министерство образования и науки Украины Национальный научный центр “Харьковский физико-технический институт”
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconКурсовая работа
Министерство образования и науки Украины министерство по вопросам жилищно-коммунального хозяйства Украины
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconСовременной теории литературы министерство образования и науки украины...
Нии славяноведения и компаративистики Бердянского государственного педагогического университета
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconГосударственное высшее учебное заведение «донецкий национальный технический...
Министерство образования и науки, молодежи и спорта украины, национальная академия наук украины
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины донбасская государственная...
Переход экономики Украины к рынку оказался очень сложным и трудным. Этот этап сопровождался падением производства, инфляцией, снижением...
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины
Практическая реализация основных принципов оценки в процессе антикризисного управления
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины
Украине, и на примере конкретного рассматриваемого предприятия, в частности, как актуальной проблеме нынешнего развития украинской...
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки РФ министерство образования и науки...
Изменения социально-политического, культурного, экономического характера, модернизация высшего педагогического образования требуют...
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины
Краткая история предприятия, важные события его развития--акционерная холдинговая компания "Укрнафтопродукт"
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины
Ключевые слова: цифровая фоторамка, эффективность производства, рентабельность, ёмкость ринка, объём реализации, прибыль

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница