Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины




НазваниеФилология как проблема и реальность министерство образования и науки украины
страница1/14
Дата публикации21.02.2013
Размер2.85 Mb.
ТипУчебное пособие
skachate.ru > Философия > Учебное пособие
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14










Александр Домащенко


ФИЛОЛОГИЯ КАК ПРОБЛЕМА

И

РЕАЛЬНОСТЬ



МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ УКРАИНЫ

Институт филологии и социальных коммуникаций

Бердянского государственного педагогического университета

Донецкий национальный университет


А.В. Домащенко



ФИЛОЛОГИЯ КАК ПРОБЛЕМА

И

РЕАЛЬНОСТЬ

Учебное пособие



Донецк – 2011

УДК 801.73

ББК Ш40*000.91

Д 66

Друкується за рішенням вченої ради

Інституту філології та соціальних комунікацій

Бердянського державного педагогічного університету

Протокол № 8 від 30.03.2011 р.
Друкується за рішенням вченої ради

Донецького національного університету

Протокол № 3 від 25.03.2011 р.


Рецензенти:

В.А. Зарва доктор філол. наук, професор.

О.О. Корабльов доктор філол. наук, професор.


Домащенко О.В.

Філологія як проблема та реальність: навчальний посібник / О.В. Домащенко. – Донецьк: БДПУ; ДонНУ, 2011. – 175 с.

ISBN 978-966-639-455-5


Навчальний посібник з курсу “Тенденції розвитку сучасної теорії літератури”. Присвячений розмежуванню теорії літератури і філології, з’ясуванню сутності філології та, у зв’язку з цим, виявленню основних тенденцій подальшого розвитку сучасної теорії літератури.

Рекомендований магістрантам і аспірантам філологічних факультетів університетів.


УДК 801.73

ББК Ш40*000.91




ISBN 978-966-639-455-5



© Домащенко О.В., 2011
^ ОТ АВТОРА

Название курса, пособием к которому является эта книга, – “Тенденции развития современной теории литературы”. Название говорит о тенденциях, то есть о том, что в настоящее время существует как та или иная возможность, при этом все они проявились с разной степенью отчетливости и ни одна из них не является очевидной для всех.

Есть ли объяснение тому, что в книге, которая должна целиком сосредоточиться на теоретико-литературных проблемах, так много внимания уделено филологии, которую автор последовательно противопоставляет современной академической теории литературы?

По-видимому, объяснение может быть только одно: “чистой” теории литературы, целиком изолированной от смежных областей мышления и предметного знания просто не существует. Об этом говорил в свое время М.М. Бахтин, подчеркивая, что “узкое спецификаторство чуждо лучшим традициям нашей науки”1.

Когда формалисты в своем противостоянии эстетически ориентированной теории литературы XIX века решительно сблизили поэтику с лингвистикой, не только их оппоненты, но и они сами не до конца понимали, что из этого может получиться, а многое из того, что получилось, в самом начале не просматривалось даже в виде тенденций. Угроза растворения поэтики в лингвистике не остановила адептов грамматического литературоведения, при этом были достигнуты определенные результаты в изучении текста художественного произведения, значимость которых я здесь оценивать не буду. Но при любой оценке очевидным является тот факт, что преступлением против науки было бы не позволить этим тенденциям реализоваться.

Филология, обращенная к имени с его фундаментально-онтологической смысловой полнотой, конечно, теорией литературы не является в силу предметной направленности последней и прочих отличий, о которых я писал в монографии “Об интерпретации и толковании” (2007) и пишу в настоящей книге. Тем не менее, учреждаясь на границе с фундаментальной онтологией, теория литературы не может не измениться: стать иной по сравнению с теми, которые учреждаются на границе с эстетикой (эйдосный дискурс), лингвистикой (грамматический) или нравственной философией (персоналистский).

Филология не дискурсивна. Теория, которая испытывает ее воздействие, не дискурсивна, но протодискурсивна (от πρῶτον – прежде всего, сначала), поскольку конституируется не на границе, имманентной области представляющего мышления, а на границе мышления представляющего и вопрошающего. Вот почему у этой теории появляется возможность оставаться над схваткой – в отличие, например, от грамматического дискурса, представители которого вели войну на два фронта: и против теории образа А.А. Потебни, и против бахтинского персонализма; при этом они были искренне убеждены, что от исхода этой борьбы зависело будущее их научного направления. Протодискурсивная теория очень хорошо знает, что борьба, а тем более война, в той области, где должна править онтологическая приобщенность к целокупному смыслу имени, – вовсе не путь к истине, но нечто целиком противоположное этому пути. Но в то же время она знает и другое: игнорирование границ, имманентных всей теоретико-литературной области, исключает какую бы то ни было осмысленность разговора о поэтическом искусстве. Теория литературы – вся из границ.

Дискурсивное слово не довлеет себе. Протодискурсивная теория, напротив, исходит из довлеющего себе слова (имени). Всеобщая убежденность научного сообщества, что во всех случаях актуальным оказывается исключительно не довлеющее себе слово, – свидетельство беспочвенности нашего мышления. В пределах этой беспочвенности новоевропейское мышление пытается обнаружить онтологию: там, где ее никогда не было.

Прояснение сущности протодискурсивной теории – одна из основных задач предлагаемой книги. О том, что она не придумана автором на досуге ради самовыражения и не составлена наспех из случайно оказавшегося под рукой разнородного материала, а вызвана причинами сущностного характера, свидетельствуют, к примеру, хоровые песни Пиндара: ни эстетический, ни дискурсивный подход к ним не будет адекватным.

Утверждаясь в пространстве поэзии, протодискурсивная теория обращена исключительно к вопросам поэтической онтологии: смысл этих вопросов по-настоящему открывается лишь ей. Одновременно проясняются основоположения теоретико-литературной мысли. О том насколько это важно для любой науки, говорит А.Н. Уайтхед: “Если наука не хочет деградировать, превратившись в нагромождение ad hoc гипотез, ей следует стать более философичной и заняться строгой критикой своих собственных оснований”2. Теория литературы, безусловно, должна стать более философичной, тогда как в случае протодискурсивной теории сама философия впервые осознает свою вторичность по отношению к филологии.

Т.С. Элиот, чья глубина понимания поэтического творчества не раз еще удивит вдумчивого читателя, приводит пример, который позволяет кое-что уяснить в соотношении филологии и теории литературы. Прослеживая воздействие поэзии, пишет Элиот, “мы уподобляемся человеку, наблюдающему за полетом птицы или аэроплана; если он начал наблюдать, когда птица или аэроплан летели едва ли не у него над головой, и уже не отрывал от них глаз, он продолжает их видеть и после того, как они улетели очень далеко, но когда человек показывает эту точку в небе другим, те не в состоянии ее найти”3. Тот, кто знает, что исток эстетически (наглядно) явленного единства – в единящей сущности лада, и в самом эстетическом единстве увидит больше, нежели тот, кто об этом даже не подозревает.

И все же что мы ответим на неизбежный вопрос “Как это работает?”

Никак, если под работой понимать достижение прагматически сформулированной цели.

И в то же время только это и работает, если мы не будем забывать об изначальной и единственной цели университета – быть школой мышления. Даже если мы вынуждены будем предположить худшее и заранее решим, что фундаментально-онтологическая сущность филологии останется недоступной для нынешних студентов, все же и в этом случае филология свою задачу выполнит, по крайней мере, напомнив, что в границах методически выверенной, поставленной на поток субъект-объектной установки мысль не только не заканчивается, но даже еще не начинается.

Тем не менее, уже сейчас можно указать на некоторые достижения теории, которая знает, что за пределами представляющего мышления – не пустота, но, напротив, та недоступная ему смысловая полнота, которая саму представляющую мысль делает возможной.

Только этой теории впервые после Платона открылась сущностная противоположность ποιητικὴ τέχνη и ποίησις.

Только в ее пределах появилась возможность понять лад как ключевое для поэтической онтологии имя.

Только для нее впервые открылась возможность, выйдя за пределы τέχνη, помыслить трагическую эпоху во всей ее полноте, при этом предложенное понимание в корне отличается от того, которое находим у Ф. Ницше.

Только выйдя за пределы ποιητικὴ τέχνη, можно помыслить исток ποιητικὴ τέχνη, который заключен, конечно, не в ней самой.

Это далеко не полный перечень вопросов, осмыслению которых посвящена книга.

Тем, кто считает все эти вопросы малосущественными, нужно напрячь зрение и постараться увидеть летящую в небе птицу. Для этого, очевидно, характер самого видения должен измениться.

Речь в книге идет не просто о тенденциях, но таких, которые вызваны тектоническими сдвигами в теории литературы.

Тектонические сдвиги в теории литературы неизбежны, противиться им – дело бесполезное.

Еще раз: смысл названия курса в том, чтобы говорить о тенденциях. Если бы эти тенденции были уже реализованы, то есть очевидны для всех, пришлось бы писать другую книгу.

Бердянск, Донецк

19 марта 2011

^ ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ. ПУТЕВОДНЫЙ СВЕТ УТРАЧЕННЫХ СЛОВ

Предварил еси его благословениемъ

благостыннымъ

Пс. 20: 4

Общеизвестным является довольно печальный факт, что не только рядовые читатели, но и многие филологи не смогут объяснить, в каком смысле употреблено слово “мир” в названии произведения Л.Н. Толстого. Ответ на вопрос, кто виновен в этом, вроде бы лежит под рукой: виновны те не слишком озабоченные судьбами русской культуры реформаторы, которые более 90 лет назад – еще при Временном правительстве – решили упростить орфографию русского языка. Закономерно, что в результате этой реформы язык в значительной степени лишился сакральных корней, питающих его живую жизнь.

Оскудел язык – оскудела душа.

В самом деле, лозунг “Миру – мир” еще можно в пределах этой орфографии понять, но как понять слова Иисуса Христа, обращенные к ученикам: “Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир. В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир” (Иоан. 16: 33)? Возможностями языка определяются возможности понимания. Упрощенный до последней степени язык оказывается неспособным вместить многократно превосходящий его сакральный смысл.

Смысл сказанного Иисусом Христом сразу станет ближе, если мы воспользуемся старой, более соответствующей духу русского языка, орфографией: “Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне миръ (εἰρήνην). В міре (κόσμῳ) будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил міръ (κόσμον)”. От того, что мы имеем в виду, когда произносим слово “мир”, зависит наше понимание целого.

Но реформаторы, о которых было сказано выше, – персонажи лишь пятого акта разыгравшейся трагедии, сама же трагедия началась намного раньше. Одним из ее участников является и автор романа-эпопеи “Война и мир”, который, как выясняется, несмотря на старую орфографию, тоже путался в словах миръ и міръ, представляющих собой имена совершенно разного порядка: миром целое обусловлено, тогда как міръ еще только должен стать целым. Поэтому вопрос об орфографии, при всей своей очевидной важности, оказывается вторичным по отношению к другому, более существенному вопросу: об именах, об их онтологической природе.

- Міром Господу помолимся! – читает слова молитвы в романе Л.Н. Толстого дьякон (т.III, ч.I). Арх. Иоанн (Шаховской) поясняет: “Смысл молитвы этой… не понят Толстым. Не “міром” Церковь молится, а миром – в мире. И вся ектенья эта называется “мирной”.

Это значит, что даже в “православный” период приобщенность Л.Н. Толстого к сакральному смыслу имен не была глубокой, чем объясняются его ошибки в изображении “внешнего хода богослужения”4 и, в конечном счете, – его последующее отпадение от Церкви.

Сказанным, однако, вина с тех, кто принял активнейшее участие в кульминации русской трагедии в ХХ веке, не снимается. Вполне предсказуемо реформаторы не ограничились только орфографией. Под гласным или негласным запретом оказались слова – из тех, что не укладывались в рамки отныне обязательных для страны идеологических схем, с помощью которых начинали ковать новое сознание. Слова же – мы это опять понемногу начинаем понимать – вовсе не этикетки на предметах, а неисчерпаемые материки смыслов.

Отвергались самые светоносные слова, в результате умолкали самые высокие регистры народной души, зовущие к духовному возрастанию. То, что лишено возможности возрастать, неминуемо разлагается и умирает.

Язык – это последняя онтологическая опора и последнее условие существования народа. Последнее – оно же первое. Самое страшное преступление то, которое совершается против языка. Результаты такого преступления избыть труднее всего, а между тем без этого невозможно решить все другие проблемы, которые по отношению к той, первой, – вторичны.

Впрочем, были и такие слова, которые, номинально оставаясь, полностью теряли свой высокий сакральный смысл, превращаясь в свою противоположность и даже в карикатуру на самих себя. Так, за долгие годы несвободы, которые исключительно по недоразумению были названы Советской5 властью, мы не только привыкли, но свыклись с выражением “материальные блага”; казалось, что иными они и быть не могут. Не многие понимали, что приучить к такому пониманию слова “благо” – все равно что совершить вивисекцию мысли.

Словарь С.И. Ожегова (1973 г.) подает такие значения этого слова: “1. Добро, благополучие (высок.). 2. То, что дает достаток, благополучие, удовлетворяет потребности”. При этом такие производные слова, как благовест, благоволение, благовоние (в значении “ароматическое вещество”), благовоспитанный, благодать (в значении “ниспосланная свыше сила”), благоденствие, благодетель, благожелатель, благой, благолепие, благонамеренный, благонравный, благорасположение, благорастворение, благословить (в значении “воздать благодарность кому – чему-нибудь”), благостный, благоусмотрение, благочестие, благочинный, объявлялись устаревшими.

К перечисленным нужно добавить те, которые в этот словарь вообще не вошли, поскольку, видимо, предполагалось, что они уже не просто устаревшие, но мертвые: благобоязненный, благобытие, благовозвещать, благовосхвалить (восхвалить по достоинству, а не подхалимничать), благоверие, благоверный (исповедующий истинную веру, а не в навязанном этому слову современном комическом значении), благовещение, благоглаголивый, благогласие, благодавец, благодерзать (ободряться на добрые подвиги), благожительствовать (жить благочестиво), благозаконие, благозвание (заслуженная добрыми делами слава), благолюбие, благомощный, благоплодный, благопотребный, благоприступный, благопутствовать, благосердие, благостыня, благоумиленный, благоумие, благоусердствовать, благохвальный, благоцветный, благочадие, благочтение. Что же вместе с этими прекрасными словами устаревало и умирало? Что вместе с ними, казалось, навсегда покинуло нас? Разумеется, не благополучие, связанное с материальными потребностями, но то, без чего сами материальные потребности не имеют никакого смысла. Все эти и подобные им имена – кровеносные токи, пронизывающие священно-символическим смыслом наш язык. Без них он хиреет, становится анемичным, очень быстро превращаясь в простой инструмент, пригодный лишь для передачи самой элементарной информации.

Словари – беспристрастные и неподкупные свидетели свершившегося.

Ключ к сакральному смыслу, присутствующему в приведенном выше именослове, мы обретаем в значении слова “благобоязненный” – боящийся Бога. То, что “благо” указывает на Бога и именно в этом указывании обретает свой подлинный смысл, совсем не случайно. Наше “благо” через церковно-славянский язык связано с греческим словом «τὸ ἀγαθόν», которое является одним из имен Бога. Именно с этого слова начинает толкование Божественных имен сщмч. Дионисий Ареопагит, обращаясь также и к другим именам: Свет, Красота, Любовь, Экстаз, Рвение, Сущий, Жизнь, Премудрость, Ум, Слово, Истина, Вера, Сила, Справедливость, Спасение, Избавление, Великий, Малый, Тот же, Другой, Подобный, Неподобный, Покой, Движение, Равенство, Вседержитель, Ветхий денми, Святая святых, Царь царей, Господин господ, Бог богов, Совершенный, Единый. Среди этих имен есть и слово ‘Миръ’, но нет и не могло быть слова ‘міръ’.

Весь процесс именования Бога Дионисий Ареопагит называет благоименованием (ἀγαθωνυμίαν), вовсе не имея в виду, что у этого имени есть какие-то преимущества перед другими, но давая понять, как они соотносятся между собой, поскольку столь же уместно было бы сказать: светоименование, мироименование и т.д.

Имена Бога соотносятся не так, что есть Миръ и к нему прилагается Благо как его характеристика или, наоборот, есть Благо, атрибутом которого является Миръ. Тогда как?

Ответ на этот вопрос нельзя дать в границах рассудочного, рационального или интуитивного понимания, то есть в границах привычных для новоевропейского человека способов мышления. Поскольку, однако, связанный с ренессансной парадигмой период европейской истории в ХХ веке завершился, постольку вопрос об ином мышлении, в котором выявит свою сущность наступающая новая эпоха, вновь становится актуальным.

Весь ХХ век – это конвульсии того, что осталось от Ренессанса: предел.

К ответу на поставленный выше вопрос мы приблизимся лишь тогда, когда наше понимание станет целокупным. Целокупное – значит приобщенное к Целому, к его смыслу.

Вопрос о Целом связан с вопросом об Имени, именах.

Если мы хотим не оставаться во “тьме кромешной”, но приобщиться к Целому, мы должны не просто пользоваться языком (“пользуется” им и улица и как: с клеймом отверженности), но укорениться в нем, потому что эта укорененность благотворна.

Чем глубже будет наша укорененность в языке, тем больше нашему становящемуся целокупным пониманию будет приоткрываться таинственный путеводный свет сакральных имен.

Одновременно мы сможем приблизиться к пониманию того, что такое подлинная филология.

Онтологическая укорененность в родном языке позволяет уразуметь онтологическую природу других языков, стало быть, учит уважать право другого человека на такую укорененность – в его родном языке.

Право на онтологическую укорененность в родном языке – свято, всякое посягательство на него – святотатство.

Разговоры о том, что когда-нибудь будет один общий язык – от лукавого. Эти разговоры также шовинистичны, поскольку на самом деле имеют в виду, что когда-нибудь у человечества останется только один наполненный онтологическим смыслом язык, чем подразумевается, что только один этот избранный язык по-настоящему полноценен.

Такой сценарий, конечно, столь же кошмарен, сколь утопичен, поскольку все без исключения живые языки не только инструментальны, но в первую очередь – онтологичны: они хранят связь с тем имплицитным языком, который живет в глубине сакрального имени, и являются разными способами его артикуляции. Эту их онтологическую сущность ничто, даже поголовное уничтожение всего народа, упразднить не может.

Имплицитный язык – единственно возможный общий язык для человечества, однако он, являясь источником жизни для разнообразных живых языков, никогда их не заменит, поскольку он, будучи несказанным, не может быть одновременно инструментальным. Родной язык для каждого человека – необходимая пуповина, которая связывает его с онтологическим смыслом общего для всего человечества имплицитного языка.

Онтологическая приобщенность к родному языку – важнейшее условие подлинного духовного рождения. Лишь при этом условии мы можем сказать: “Филология есть”, – когда ‘есть’ – не просто связка, но реальность присутствия.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   14

Похожие:

Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки Украины
Министерство образования и науки Украины Национальный научный центр “Харьковский физико-технический институт”
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconКурсовая работа
Министерство образования и науки Украины министерство по вопросам жилищно-коммунального хозяйства Украины
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconСовременной теории литературы министерство образования и науки украины...
Нии славяноведения и компаративистики Бердянского государственного педагогического университета
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconГосударственное высшее учебное заведение «донецкий национальный технический...
Министерство образования и науки, молодежи и спорта украины, национальная академия наук украины
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины донбасская государственная...
Переход экономики Украины к рынку оказался очень сложным и трудным. Этот этап сопровождался падением производства, инфляцией, снижением...
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины
Практическая реализация основных принципов оценки в процессе антикризисного управления
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины
Украине, и на примере конкретного рассматриваемого предприятия, в частности, как актуальной проблеме нынешнего развития украинской...
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки РФ министерство образования и науки...
Изменения социально-политического, культурного, экономического характера, модернизация высшего педагогического образования требуют...
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины
Краткая история предприятия, важные события его развития--акционерная холдинговая компания "Укрнафтопродукт"
Филология как проблема и реальность министерство образования и науки украины iconМинистерство образования и науки украины
Ключевые слова: цифровая фоторамка, эффективность производства, рентабельность, ёмкость ринка, объём реализации, прибыль

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница