Толковании




НазваниеТолковании
страница7/30
Дата публикации21.02.2013
Размер4.53 Mb.
ТипМонография
skachate.ru > Философия > Монография
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   30
^

Сто лет прошло в труде и горе –


И вот, мужая с каждым днем,

Родная Речь уж на просторе

Поминки празднует по нем…


Уж не опутанная боле,

От прежних уз отрешена,

На всей своей разумной воле

Его приветствует она…1

К существу речи принадлежит то, что в ней заранее, задолго до всякого нашего изъясняющего толкования, уже сказалось должное. Поэтому возвращение к нормальному состоянию присутствующего станет возможно, очевидно, лишь тогда, когда страшный клич2 будет услышан и тем самым будет преодолено косноязычие толков. Страшный клич – это не просто некое историческое событие, имевшее когда-то место, но определенное состояние языка, которое продлится до тех пор, пока способность слышать и потрясаться услышанным не будет вновь обретена.

Подлинное толкование, таким образом, укоренено в Речи, в ней обретая для себя руководящую нить: живая жизнь в живом слове. Любое другое толкование (толки) оказывается беспочвенным, а значит произвольным – от человека, коснеющего в выродившемся («всех выродков земли родной») наличном и руководимого пристрастиями. Если же толкование идет от человека, преодолевшего пристрастия, нужно еще посмотреть, насколько говоримое имеет отношение к живой жизни, которая одна только и достойна толкования.

Мы можем теперь возвратиться к вопросу о разграничении интерпретации и толкования.

В §8 «Бытия и времени» говорится: «Универсальности понятия бытия не противоречит «специальность» разысканий – т.е. прорыв к нему путем специальной интерпретации определенного сущего, присутствия, в котором надлежит добыть горизонт для понимания и возможного толкования бытия»3. В § 1.1.2 было сказано, что в пределах современной академической теории литературы интерпретация и толкование не различаются и не должны различаться. Суждение М.Хайдеггера свидетельствует о том, что в пределах фундаментальной онтологии интерпретация и толкование также могут быть помыслены как соприродные друг другу способы понимания, правда, совсем по другой причине. В первом случае невозможность различения объясняется тем, что интерпретация и толкование равно мыслятся в границах представляющего понимания. Во втором – не только толкование, но также интерпретация движется в пределах фундаментально-онтологической проблематики, осмысляемой в границах вопрошающего мышления. Разноприродный характер двух означенных способов понимания проясняется лишь тогда, когда актуализируется граница, разделяющая два названных пространства, в пределах которых понимание осуществляется. Лишь в этом случае становится ясным, что интерпретация конституируется в границах представляющего мышления, тогда как толкование – в границах вопрошающего.

Сказанным объясняются особенности языка, характерного для означенных разных способов понимания. Для интерпретации, охватывающей все области современной академической теории литературы, характерен инструментальный язык. Наиболее очевидно это проявляется в «литературоведческой грамматике»: здесь мы имеем дело с инструментальным языком в чистом виде. Но язык «эйдосной» теории литературы и «персоналистской», несмотря на их глубокое отличие от «литературоведческой грамматики», тоже остается инструментальным – в той мере, в какой сохраняет понятийный характер4. Язык толкования, осуществляемого в границах «филологической» теории, не является инструментальным, что значит: он не понятиен.

Последнее утверждение звучит почти скандально. Говорить о непонятийном характере мышления в наше время значит то же самое, что говорить о совершенно произвольном, лишенном каких-либо надежных оснований, понимании. Само собою подразумевается, что и о какой-либо маломальской глубине речь идти в этом случае не может. Дело, однако, обстоит совсем не так просто, и филологии давно уже пора этот факт осознать, если истина по-прежнему является не только декларируемой ее целью.

По тому же поводу на Цолликонеровском семинаре 23 ноября 1965 г. М.Хайдеггер сказал: «Греки, которые, кажется, не были абсолютно бездарны в деле мышления, еще не знали «понятия». Т.е. не такой уж это и позор оказаться антипонятийным». М.Хайдеггер далее объясняет, в каких случаях оказывается уместным это непонятийное мышление и как оно соотносится с понятийным: «Может статься, что я мыслю сообразно обстоятельствам тогда, когда я соучаствую в вещах (Sache), которые не приемлют понятийных определений; когда я занимаюсь вещами, которые противятся всякому понятийному постижению, схватыванию, всякому на них наступанию (Auf-sie-losgehen) и желанию их усвоить (Umgreifen-wollen), вещи, на которые я могу лишь указать. Такие «вещи» можно лишь, говоря в переносном смысле, «видеть» или «не видеть». Мы можем лишь на них сослаться, показать в их сторону. Это «лишь» не указывает на их изъян. Напротив, подобное усмотрение (Gewahrwerden) обладает первенством и преимуществом пред всяким понятийным творчеством, поскольку оно всегда, в конце концов, покоится на такого рода усмотрении»5. Суждение М.Хайдеггера, помимо прочего, учит, что усмотреть различие интерпретации и толкования может лишь тот, кто реально приобщился к опыту вопрошающего мышления. Такое приобщение способствует формированию в мышлении «органа», позволяющего «увидеть» то, на что указывает наше разграничение. Иными словами: должна произойти «транссубстанциация» мысли, как это име­ет место в диалоге «Федр» при переходе от первой речи Сократа ко второй6. Означенная «транссубстанциация» является внутренним событием филологии.

Затронув вопрос о соотношении понятийного и непонятийного языка, мы подошли к проблеме соотношения высказывания и речи в их взаимосвязях с интерпретацией и толкованием как двумя разными способами понимания. Согласно М.Хайдеггеру, расположение (Befindlichkeit), понимание и речь – равноисходные экзистенциалы бытия-вот, присутствия7. Понимание в качестве одного из фундаментальных экзистенциалов, конституирующих присутствие, раскрывается как исконное «усматривающе понимающее толкование (ἑρμηνεία)». Высказывание в свою очередь оказывается дериватом, причем крайним, толкования; оно, т.е. высказывание, «не может отрицать своего онтологического происхождения из понимающего толкования»8. Высказывание (поэтическое высказывание) – это то, что опредмечивается направленной на него рефлексией и, будучи таковым, интерпретируется. При этом в «литературоведческой грамматике» сущность поэтического высказывания выхолащивается, оно редуцируется до слова и предложения, т.е. «значащих единиц языка» (Бахтин), но также и до звуков, в которых пытаются усмотреть непосредственную смыслопорождающую функцию. Показательна в этом отношении следующая констатация В.Вс.Иванова: «В последние годы интерес специалистов по структурной поэтике, пришедшей на смену опытам формального анализа, сосредоточен на изучении межуровневых отношений: поэтому, например, звукописью занимаются не безотносительно к смыслу, а по отношению к нему…»9. В «эйдосной» теории литературы проблема поэтического языка как высказывания остается не развернутой в силу эстетического характера этой теории, т.е. ее обращенности к внутренней форме произведения, а также в силу ее изначальной ориентации на принципиально монологические лирические жанры. Закономерно поэтому, что именно «персоналистская» теория литературы, почти исключительно обращенная к изучению эпических жанров, предлагает наиболее глубокую интерпретацию языка (поэтического языка) как высказывания: в ее пределах и само произведение предстает как «целое высказывание»10, а любые, в том числе и литературные, речевые жанры осмысляются «как типические формы высказывания»11. Попутно проясняется отличие «персоналистской» теории литературы от «литературоведческой грамматики»: «В отличие от высказываний (и речевых жанров) значащие единицы языка – слово и предложение – по самой своей природе лишены обращенности, адресованности: они ничьи и ни к кому не обращены. <…> Если отдельное слово или предложение обращено, адресовано, то перед нами законченное высказывание, состоящее из одного слова или одного предложения, и обращенность принадлежит не им, как единицам языка, а высказыванию»12.

Мы установили, таким образом, вторичность представляющей интерпретации по отношению к толкованию, имеющему фундаментально-онтологический характер. Интерпретация, стало быть, имеет дело с поэтическим высказыванием (в чистом виде либо редуцированным до звука, слова и предложения) как предметом понятийного осмысления. Толкование же коренится в поэтической речи как самораскрытии присутствующего и само оказывается понимающим пребыванием в «разомкнутости бытия-в-мире»13, каковая в наибольшей степени именно поэтической речью осуществляется. Интерпретация, будучи понятийным дериватом истолковывающего понимания, неизбежно осуществляется “über die Sprache” (поверх языка), тогда как толкование – “von der Sprache” (из языка)14.

Становится понятным, сколь поспешными и легкомысленными были наши предположения о якобы произвольном, нестрогом характере вопрошающего (непонятийного) мышления. Напротив, только теперь мышление впервые имеет возможность стать по-настоящему строгим. Спустя двадцать лет после «Бытия и времени» в «Письме о гуманизме», которое представляет собой одну из важнейших вех ХХ века, М.Хайдеггер написал: «Фундаментальная онтология пытается вернуться к той сущностной основе, из которой вырастает осмысление истины бытия. Уже из-за иной постановки вопросов это осмысление выходит за рамки «онтологии» метафизики (также и кантианской). Но «онтология», будь то трансцендентальная или докритическая, подлежит критике не потому, что продумывает бытие сущего и при этом вгоняет бытие в понятие, а потому, что не продумывает истину бытия и тем самым упускает из виду, что есть более строгое мышление, чем понятийное. <…> Такая мысль… удовлетворяет своему существу постольку, поскольку она есть. Но она есть постольку, поскольку говорит свое дело. Делу мысли отвечает исторически каждый раз только один, соразмерный сути дела сказ. Строгость, с какой он держится дела, намного более обязывающа, чем требования научности, потому что эта строгость свободнее. Ибо она допускает Бытию – быть»15. М.Хайдеггер имеет здесь в виду §32 «Бытия и времени», в котором, в частности, говорится: «Поскольку понимание по своему экзистенциальному смыслу есть бытийное умение самого присутствия, онтологические предпосылки историографического (ergo филологического. – А.Д.) познания принципиально превосходят идею строгости самых точных наук. Математика не строже историографии, а просто более узка в отношении круга релевантных для нее экзистенциальных оснований»16. Ограничение филологии онтологическими основаниями, релевантными для математики, неизбежно приводит к искажению сущности филологии. Только печальным положением дел в современном литературоведении можно объяснить тот факт, что это искаженное понимание навязывается филологии в качестве обязательного образца. В этой связи не могу не привести поучительный вывод М.Шелера: «Любой вопрос, который нельзя решить посредством возможного наблюдения и измерения в сочетании с математическим выводом, – это не вопрос позитивной науки; для нее он не имеет никакого “смысла”. Наоборот, вопрос, который можно решить таким образом, т.е. вопрос, зависимый в своем решении от некоего количества индуктивного опыта, никогда не есть вопрос о сущности…»17 Никто ведь не запрещает заниматься подсчетами в области теории литературы; но точно так же никто не должен ставить преграды на пути тех, кто хочет обратиться к «первичному» (М.Шелер) вопросу, то есть к вопросу о сущности поэзии. Математические выкладки к решению этого вопроса не ведут.

Скажем в продолжение темы: чем последовательнее теория литературы стремится быть точной, тем меньше у нее остается шансов быть строгой. Ю.Б.Орлицкий, исследуя взаимодействие стихотворных цитат и прозаического текста, в котором они приводятся, подсчитал все возможные количественные параметры в избранных им статьях и сформулировал вывод: «Таким образом, можно считать предложенную нами гипотезу о непосредственном ритмическом (проявляющемся в метризации) воздействии стихотворной цитаты на прозаический текст, включающий ее, более или менее убедительной»18. Это «более или менее», которому вроде бы не место в точном литературоведении, – не оговорка, но неизбежное следствие точности. В самом деле, для того чтобы утверждать определенно наличие такого воздействия, необходимо исследовать не шесть прозаических статей, имеющих стихотворные вкрапления, а все такие когда-либо написанные или могущие быть написанными статьи, в том числе и безвозвратно утраченные, причем не только на русском, но на всех существующих языках и тех, которые возникнут в будущем. После этого необходимо то же проделать со статьями, в которых авторы обошлись без стихотворных цитат, чтобы доказать отсутствие в них такого рода «метризации». Ясно, что эта задача заведомо неосуществима, сколько бы школ точного литературоведения мы ни организовали. Поэтому и выводы всегда будут оставаться в пределах «более или менее», согласно честной формулировке Ю.Б.Орлицкого. Поэтому и работу можно ограничить шестью (какая разница?) исследованными статьями19.

Здесь напрашивается возражение: в третьем разделе книги важнейшими являются слова «‛ερμηνεία», «маническая поэзия». Не являются ли они понятиями? Тогда о какой непонятийной «филологической» теории идет речь? Прежде чем ответить на эти вопросы, необходимо задуматься над тем, как соотносятся имя и понятие (термин). Этой проблемы на примере немецкого и французского языков коснулся М.М.Бахтин: «…Немцы вообще терминологичны, им присуща тенденция каждое слово превращать в термин, т.е. начисто обесстиливать его, французам напротив свойственна тенденция к имени, даже в термине они пробуждают его метафоричность и его стилистическую окраску»20. Термин и имя М.М.Бахтин мыслит в пределах единого понимания языка, для которого характерны вот такие противоположные свойства, более ярко проявляющиеся в немецком или французском языках. В контексте же разграничения «филологической» теории и современной академической теории литературы имя и понятие должны быть помыслены как принадлежащие двум разным состояниям языка – речи как фундаментальному экзистенциалу присутствия (имя) и высказыванию, которое является и предметом и средством представляющей рефлексии (понятие). Имя и речь – это, говоря точнее, два соприродных, но не тождественных друг другу состояния означенного экзистенциала присутствия, причем вторая порождается первым. Им предшествует молчание. Молчание – это та изначальная полнота смысла, которая в силу своей доступности непосредственному пониманию, не нуждается в озвучивании. Имя и речь – это две исторически разновременные попытки удержать присутствие в границах изначальной полноты смысла. Рождение поэтических жанров должно быть осмыслено в их соотнесенности с этим процессом: имя как призывание бога, когда его присутствие в качестве «ближайшего» (Софокл) оказывается под вопросом – эпиграмма (надпись на имени бога как толкование смысла, заключенного в имени) – гимн как развернутая в речи эпиграмма (см. §3.4.1). Когда же приобщенность к изначальной полноте смысла становится сначала преданием, а потом мифом, происходят все те изменения, которые до сих пор определяют историческую судьбу европейского человечества. Речь становится высказыванием, соответственно в поэзии утверждаются миметические жанры, создаются условия для перехода к представляющей интерпретации, которая всегда, в отличие от толкования, осуществляется с позиции «вненаходимости» (М.М.Бахтин) как конститутивном моменте субъект-объектных отношений. Этим же событием – осевым для филологии (а может быть, и для всей человеческой культуры) – отмечены исторические границы бахтинского теоретико-литературного персонализма.

На какой-то поздней стадии имя как изначальная полнота смысла может, конечно, когда оно становится словом высказывания, скукожиться до понятия, т.е. умереть для живой жизни языка, стать средством и даже «грубой отмычкой», «открывающей все загадки мышления»21, но тогда оно перестает быть собой. Подлинное имя – никогда не средство и не «отмычка», поскольку хранит в себе ту глубину смысла, к которой еще удастся ли нам когда-либо прикоснуться. Вот почему ни ἀλήθεια (как это показал М.Хайдеггер), ни ἑρμηνεία, ни ποίησις, ни все те слова, которые раскрывают изначальное существо ποίησις (см. §3.4.2), ни в коем случае не являются понятиями. Понятийность – это вьюшка, которой неизбежно перекрывается неисчерпаемая смысловая перспектива слова22.

Любая интерпретация (понимаемая инструменталистски, в новоевропейском смысле) обусловлена определенной методологией и методикой. Методологизм в своем крайнем проявлении означает «механизированное» сознание. Талант необходим лишь для изобретения машины (определенной методики), для пользования ею никакой талант не нужен, необходим лишь навык. «Думает», стало быть, лишь изобретатель, дальнейшая работа осуществляется по инерции, не потому что кто-то «думает», а потому что заработал механизм. Мощью механизма определяется степень значимости той или другой интерпретации: наиболее значимые методики порождают «школу».

Поскольку методологизм является неотъемлемой принадлежностью метафизического мышления (вспомним, что с «Рассуждений о методе…» Р.Декарта начинается история новоевропейской метафизики), постольку интерпретация осуществляется в его границах. Из этого следует, что «субъект» и «объект» («эстетический объект») принадлежат к числу ее основных понятий. Границы интерпретации, стало быть, обусловлены
о-граниченностью субъективированного сознания, являющегося ее конститутивным моментом. Интерпретация концептуальна, ее цель – построение смысла в виде определенных типологий, моделей и т.д., тогда как в толковании главное – не догматическое завершение открывающегося смысла, но попытка обретения языка, приобщения к нему путем вслушивания в него. Это не изготовление концепций, не «моделирование» смысла, но готовность дать слово смыслу, предшествующему (предстоящему) нам.

Со «специфическим» интерпретации связано то, что в основе ее – активность познающего субъекта. Интерпретация направлена на определенный предмет (предмет представления), всегда являющийся частностью жизни. Остается проблематичным, в какой мере представляющее мышление способно через частное прийти к осмыслению целого, тем самым преодолев и свою изначальную частичность. Интерпретация движется в пределах «своего»: мною освоенного, мною присвоенного, выраженного с помощью «моего» языка. В основе любой интерпретации лежит тот или иной аспект, обусловленный позицией интерпретирующего и избранной методикой. Таких аспектов может быть бесчисленное множество: ни один из них не претендует на исчерпывающую полноту и не отменяет предыдущие.

Если источник интерпретации – волящая активность мнящего себя самодостаточным субъекта, то источником толкования является подспудно присутствующая память о том мышлении, которое предшествовало новоевропейскому, а в самом начале исходило из герменейи (дара истинных имен) как источника и основы подлинного знания. Обращенность к «вдаль-разящим изречениям» у Гёльдерлина и к «роковым словам» у Тютчева – весьма отдаленный по времени отголосок того мышления, которое было ведомо грекам начальной поры.

Как уже говорилось, язык, который лежит в основе толкования, никогда не бывает предметом осмысления. Столь же справедливо и то, что он никогда в подлинном толковании – не орудие познания. В толковании, когда оно действительно случается, не язык становится орудием познающего, но скорее сам познающий – орудием того, что
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   30

Похожие:

Толковании iconИзменен
О толковании синтагмы из ч.(6) ст. 27, Зп250-xv от 09. 07. 04, Mo125-129/30. 07. 04 ст. 659
Толковании iconО толковании положений статьи 21 Закона Азербайджанской Республики...
О толковании положений статьи 21 закона ар «об основах призыва на военнуюслужбу в ар» и статьи 180. 3 Кодекса об исполнении наказаний...
Толковании iconО толковании подпункта я-10 пункта 2 статьи 5 Закона Приднестровской...

Толковании iconО толковании подпункта а пункта 2 статьи 5 Закона Приднестровской...

Толковании icon2.    Организации, предоставляющие туристам товары и
Разночтения в толковании применяемых терминов могут иметь самые неблагоприятные последствия в практических действиях субъектов туристской...
Толковании iconПостановление №722
О толковании подпункта т пункта 2 статьи 5 Закона Приднестровской Молдавской Республики «О налоге на доходы организаций» в части...
Толковании iconВ. Якубец «царство небесное силою берется…»
Иоанна (Матф. 11: 12, 13). При толковании этих отрывков в богословской среде возникли разномнения, повлекшие за собой достаточно...
Толковании iconКонституционного суда азербайджанской республики
О толковании части первой статьи 2 и статьи 3 Закона Азербайджанской Республики “О статусе военнослужащих”, статьи 333 Уголовного...
Толковании iconОглавление введение
Актуальность выбранной темы обусловлена тем, что еще в 1992-1996 гг при разработке проектов нового Уголовного кодекса России предлагалось...
Толковании iconБогом данные истории Принципы и методы толкования Ветхого Завета
Книга предназначена для тех, кто лишь начинает свой путь в богословие. Я собрал в ней определенные сведения о Ветхом Завете, богословии...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница