«Мы на сто лет состарились »




Название«Мы на сто лет состарились »
страница8/10
Дата публикации22.02.2013
Размер1.02 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
(СС-2, 1, 409). Однако обе датировки в принципе сходятся, поскольку в первом слу­чае речь идет о 25 декабря 1921 года по старому стилю, то есть о Рождестве, с которого начинались Святки — традиционное время гадания.

К. И. Чуковский, посетивший 26 марта 1922 года Ахматову на Фонтанке, 18, где она жила с О. А. Глебовой-Судейкиной, сделал в своем дневнике следующую запись, отчасти проливаю­щую свет на обстоятельства создания этого стихотворения:

«Потом сама предложила: — Хотите послушать стихи? — Прочитала "Юдифь", похожую на "Три пальмы" по размеру.

- Это я написала в вагоне, когда ехала к Левушке. Начала еще в Питере. Открыла Библию (загадала), и мне вышел этот эпизод»72.

В комментарии к «Дневнику» Е. Ц. Чуковская указала: «В дневнике описка. Стихотворения "Юдифь" у Ахматовой нет. Вероятно, речь идет о стихотворении "Рахиль" из цикла "Биб­лейские стихи"»73. М. Кралин в романе-эссе «Артур и Айна» утверждает, что «в библейском мифе об Иакове и Рахили Ахма­това видела какие-то параллели своим отношениям с Артуром (семь лет службы Иакова у Лавана соответствуют семи годам от первой встречи Ахматовой с Лурье до начала их совместной жизни (1912-1919). Да и трагический треугольник, отравив­ший счастье Рахили (Иаков-Рахиль-Лия) не есть ли парал­лель к "жизни втроем" в доме на Фонтанке?»74.

Между тем совершенно очевидно, что «Рахиль» была напи­сана после гадания на Библии, а потому не следует искать в библейском сюжете никаких прямых параллелей с личной жиз­нью Ахматовой и уж тем более находить здесь зашифрованный треугольник «Ахматова - Лурье - Глебова-Судейкина» или числовые соответствия библейским «семи летам» в истории взаимоотношений Ахматовой и Лурье.

Событийная канва ахматовской «Рахили» точно соответ­ствует библейскому тексту, а что касается закодированной в сюжете лирической коллизии, то она носит исключительно прогностический характер, то есть является разыгрыванием будущего. Если иметь в виду всю 29-ю главу из книги Бытия в целом, то в ней Рахиль, в конце концов, становится второй и самой любимой женой Иакова. Однако поскольку Ахматовой во время святочного гадания «вышел эпизод» с заменой Лии на Рахиль, то — вопреки Библии — ее стихотворение является предсказанием разлуки, в результате которой Иаков предпочи­тает Рахили другую женщину.

Гадание не обмануло Ахматову — 17 августа 1922 года она проводила Артура Лурье на пароход «Гакен», отплывающий в Германию. Его попутчиками оказались Борис Леонидович и Евгения Владимировна Пастернаки, и последняя вспоминала, «как удивительно смотрелся ее профиль на фоне залива»75. Для Ахматовой это снова был ее всегдашний август — месяц потерь и разлук.

Роль Лии суждено был сыграть вовсе не Ольге Глебовой-Судейкиной, хотя Артур Лурье уговорил ее уехать за границу в октябре 1924 года. По приезде в Берлин он связал свою судь­бу с Тамарой Михайловной Персиц, которая некогда первой сообщила Ахматовой о смерти Блока (ЗК, 683). Впрочем, не менее важным в ахматовской «Рахили» было предсказание того, как непросто будет Иакову забыть ее. Именно в этом месте Ахматова максимально отступила от библейского текста:
И снится Иакову сладостный час:

Прозрачный источник долины,

Веселые взоры Рахилиных глаз

И голос ее голубиный:

Иаков, не ты ли меня целовал

И черной голубкой своей называл?
Отъезд Лурье в эмиграцию стал для Ахматовой психологи­ческим освобождением от человека, близость с которым если не угнетала, то явно тяготила ее. В 1925 году она говорила П. Н. Лукницкому:

«Его пугало мое спокойствие... Когда уехал — стало так лег­ко!.. Я как песня ходила... Писал письма — 14 писем написал, я ни на одно не ответила... Мать его приходила узнавать обо мне — он ей писал. Матери я сказала: "У нас свои счеты"... Она стала говорить: "Да, конечно, я знаю, он эгоист" — и ушла... Потом, через Акцентр узнавал — он служил там... Просил узнать, где, жива ли она...

А я написала стихотворение "Разлука" и успокоилась...» (Лукницкий-1,46).

А в 1927 году снова вернулась к теме отъезда Лурье, о чем П. Н. Лукницкий сделал следующую запись: «Артур Лурье уез­жал от АА "со слезами". Умолял АА приехать к нему. АА сказа­ла: "Приеду, приеду следующим же пароходом..."» (Лукницкий-2,288).

Коллизия «Рахили» может быть правильно понята только в контексте других стихов, обращенных к Лурье. В записях П. Н. Лукницкого после упомянутого стихотворения «Разлу­ка» следовал текст стихотворения «Кое-как удалось разлучить­ся...», которое он, по-видимому, принял за названное Ахмато­вой стихотворение. Действительно, в нем звучала тема «посты­лой» любви и благодетельного расставания:
Кое-как удалось разлучиться

И постылый пожар потушить.

Враг мой вечный, пора научиться

Вам кого-нибудь вправду любить.
Как подарок, приму я разлуку

И забвение, как благодать.

Но, скажи мне, на крестную муку

Ты другую сумеешь послать?
Это стихотворение, по-видимому, действительно, обращено к Лурье, но оно датируется августом 1921 года и, следователь­но, никак не могло быть связано с его отъездом за границу. Зато оно точно характеризует общий смысл коллизии, опти­мальным выходом из которой Ахматовой виделись разлука и забвение. Что касается самого стихотворения «Разлука», то речь шла о восьмистишии, написанном осенью 1922 года:
Вот и берег северного моря,

Вот граница наших бед и слав, -

Не пойму, от счастья или горя

Плачешь ты, к ногам моим припав.
Мне не надо больше обреченных –

Пленников, заложников, рабов,

Только с милым мне и непреклонным

Буду я делить и хлеб и кров.
Не удивительно, что П.Н.Лукницкий принял за «Разлуку» не эти стихи, а те, что были написаны годом раньше в августе, в которых звучали страсть, горечь, мука, чувство облегчения и ревность. Здесь же все пронизано холодком отчуждения: «он» театрально плачет, припав к «ее» ногам, а «она» уже думает о «милом» и «непреклонном», с которым в будущем хочет «де­лить и хлеб, и кров». Позднее в шестой «Северной элегии» («Есть три эпохи у воспоминаний....») Ахматова скажет о близ­ких людях, разлука с которыми была осознана ею как благоде­тельная:
А те, с кем нам разлуку Бог послал,

Прекрасно обошлись без нас — и даже

Все к лучшему...
К ним мы вполне можем причислить и Артура Лурье.

Освобождению от чувства к этому человеку в значитель­ной мере помогло то обстоятельство, что речь шла об эмигра­ции. Написанное в июле 1922 года стихотворение «Не с теми я, кто бросил землю...» смотрится в данном контексте не только как реакция на определенную политическую ситуацию, но и как личное предупреждение Артуру Лурье:
Но вечно жалок мне изгнанник,

Как заключенный, как больной.

Темна твоя дорога, странник,

Полынью пахнет хлеб чужой.
А здесь, в глухом чаду пожара

Остаток юности губя,

Мы ни единого удара

Не отклонили от себя.
Ахматова уже пережила нечто похожее в 1917 году, когда уезжал Б. В. Анреп, и была готова к этому в 1922-м. Но если разлука с первым была нестерпимой болью, то теперь она внут­ренне оказалась готова принять [её] как «подарок» и как «бла­годать». Возможно, именно после отъезда Лурье Ахматова унич­тожила написанное для него либретто «Снежной Маски», ко­торое она весной 1922 года читала некоторым своим слушате­лям, в том числе критику Илье Груздеву и поэту Владиславу Ходасевичу76.

И все же, несмотря на это, Ахматова любила и восхищалась Лурье. Забыть его сразу было трудно. 7 января 1923 года Н. Н. Пунин записал в дневнике, что нашел Ахматову «томящей­ся от обид Артура — получила новые доказательства его измен»; она нервничала и говорила, что «ей обязательно надо уехать из Артурова дома»77. Словом, в отношениях с Лурье было что-то такое, что продолжало ее тревожить и после разлуки, которую по справедливости можно считать настоящим разрывом.

Впоследствии Ахматова объединила в цикл, посвященный Артуру Лурье, стихотворения «Да, я любила их, те сборища ночные....», «Не оттого ль уйдя от легкости проклятой...» и «Соблазна не было. Соблазн в тиши живет...», датируемые ян­варем 1917 года. В них возникал образ литературного Петер­бурга 10-х годов — его ночных «сборищ» с «тонким паром» над «черным кофеем», «тяжелым» жаром камина и втайне возни­кающим романом.

Во втором стихотворении цикла роман представал дивной и стыдной страстью, за которую героине стихотворения, как «преступнице», придется держать ответ на Страшном Суде:
Я, как преступница, еще влекусь туда,

На место казни долгой и стыда.

И вижу дивный град, и слышу голос милый,

Как будто нет еще таинственной могилы,

Где день и ночь, склонясь, в жары и холода,

Должна я ожидать Последнего Суда.
И, наконец, в третьем стихотворения героиня отказывается считать себя жертвой соблазна и признается в сознаваемом и обоюдно желанном грехе, называя своего возлюбленного «рас­путником», а себя «грешницей»:
Соблазна не было. Соблазн в тиши живет,

Он постника томит, святителя гнетет
И в полночь майскую над молодой черницей

Кричит истомно раненой орлицей.
А сим распутникам, сим грешницам любезным

Неведомо объятье рук железных.
Взаимоотношения с Лурье давали Ахматовой возможность изобразить любовь в аспекте сознательно избранного греха, ко­торый ее героиня совершает с «легкостью проклятой», отвер­гая суд по «земным законам» и признавая над собой только Высшую Инстанцию. Здесь уже намечены важнейшие конту­ры центральной коллизии «Поэмы без героя».

Этот опыт еще долго был «занозой», застрявшей в памяти Ахматовой почти на тридцать лет, пока не освободилась от нее окончательно, завершив работу над стихотворением «Мелхо-ла». Н. В. Королева полагает, что, датировка «Мелхолы» в «Беге времени» — 1922-1961 — «поставлена для «укрепления» связи стихотворения с 1920-ми годами, когда написаны первые два произведения цикла» (СС-6, 2/2, 345). Но, похоже, смысл да­тировки заключается в указании на то, что стихотворение, завершенное в 1961 году, является осмыслением коллизии, бе­рущей свое начало в 1922-м.

Если в основу «Рахили» был положен эпизод, случайно вы­павший во время святочного гадания на Библии, то «Мелхола» говорила о сознательном выборе библейского текста. Да и эпи­граф к этому стихотворению несет следы явной обдуманности:
«Но Давида полюбила... дочь Саула, Мелхола.

Саул думал: отдам ее за него, и она будет ему сетью».
Ахматова, в конечном счете, опустила всю сложную исто­рию взаимоотношений Саула и Давида, хотя, как показал В. Я .Виленкин, попыталась сначала включить в стихотворение эпизод, повествующий о том, как дочь Саула спасла своего мужа от слуг, посланных Саулом убить Давида, спустив его из окна (1 Цар.19,11-18)78.

В «Мелхоле» ей было важно разобраться в парадоксальном характере того чувства, которое она испытывала к Артуру Лу­рье. Ахматовская Мелхола любит Давида — «бродягу», «раз­бойника», «пастуха» — против своей воли. Давид — носитель чудесного гармонического дара, «дивного огня», который поражает Саула настолько, что он готов отдать ему свою дочь в жены:
И отрок играет безумцу царю,

И ночь беспощадную рушит,

И громко победную кличет зарю,

И призраки ужаса душит.

И царь благосклонно ему говорит:

«Огонь в тебе, юноша, дивный горит,

И я за такое лекарство

Отдам тебе дочку и царство».
Мелхола сначала сопротивляется решению отца, ибо ощу­щает Давида не парой себе. Однако дивный музыкальный та­лант «пастуха», делающий его непохожим ни на кого из цар­ского окружения, подчиняет чувства и волю Мелхолы:
А царская дочка глядит на певца,

Ей песен не нужно, не нужно венца,

В душе ее скорбь и обида,

Но хочет Мелхола — Давида.

Бледнее, чем мертвая; рот ее сжат;

В зеленых глазах исступленье;

Сияют одежды, и стройно звенят

Запястья при каждом движенье.

Как тайна, как сон, как праматерь Лилит...

Не волей своею она говорит:

«Наверно, с отравой мне дали питье,

И мой помрачается дух.

Бесстыдство мое! Униженье мое!

Бродяга! Разбойник! Пастух!

Зачем же никто из придворных вельмож,

Увы, на него непохож?

А солнца лучи... а звезды в ночи...

А эта холодная дрожь...»
Дар, которым обладает Давид, больше него самого, а Мел­хола, к несчастью, наделена редкой восприимчивостью к музы­кальной стихии, носителем которой он является.

Не следует забывать, что сближение с Лурье летом 1921 года совпало с их общей любовью к Блоку, смерть которого потрясла их обоих. Он написал «Траурную Оду на Смерть Поэта для хора а капелла», в которую в вошло стихотворение Ахма­товой «А Смоленская сегодня именинница»79. В интеллекту­альном и волевом отношении Артур Лурье не только не усту­пал ей, но, кажется, претендовал на ведущую роль. Его интел­лектуальные и эстетические реакции на творчество Ахматовой отличались остротой и блеском, которые не могли ее не восхи­щать: «Приготовляя к изданию свой пятый сборник стихов, А.А. как-то сказала А. С. на прогулке, что не знает, как назвать книгу. "Очень просто", — сказал А.С., указав на надпись, изваян­ную на фронтоне дома, мимо которого они шли, — "Anno Domini"»80.

Оценки, которые он давал позднему творчеству Ахматовой, впечатляют умом и остротой, независимо от того, верны они или нет: «А.С. находил определение Блока как "трагического тенора эпохи" безвкусным и неверным; "Трагических теноров не бывает", — говорил он. — Сама не знает, что пишет. Тенора бывают или лирические, или драматические, или еще бывают "хелден-тенор", т. е. тенора вагнеровские. <...> А.С. был также против восторгов Ахматовой по отношению к Шаляпину: "Ша­ляпин был певец, великолепный исполнитель, и только", — го­ворил А.С. "Слава и торжество" — это Глинка и Мусоргский, а не их исполнитель". Он находил ее восхищение... провинциаль­ным»81.

Словом, это был человек твердо выработанных, независи­мых эстетических вкусов, острой иронии, ощущавший чувство духовного превосходства над окружающими, знавший, что умеет нравиться женщинам. Вместе с тем в нем было многое из того, что, безусловно, должно было отталкивать Ахматову, — мораль­ный цинизм, желание комфортно жить и не брать на себя лиш­них нравственных обязательств. Эту сторону его личности хо­рошо охарактеризовала близко знавшая его Ирина Грэм: «В нем, так много говорившем о добре и зле, о борьбе между доб­ром и злом, о страдании и т. д. отсутствовало, по-моему, поня­тие об элементарной морали. Может быть, в каком-то смысле А.С. был... аморален»82.

Так что можно в целом понять то чувство облегчения, ко­торое испытала Ахматова после его отъезда. Однако ей необ­ходимо было разобраться в причинах психологической зависи­мости от этого человека. В «Мелхоле» главной оказывалась проблема порабощающей власти любовного чувства, основан­ного не на моральных достоинствах любимого человека, а на восхищении его блистательными дарованиями. Не Мелхола стала «сетью» для Давида, а, напротив, он уловил ее в свою «сеть».

Если вернуться к причинам, по которым Ахматова сначала набросала стихотворное переложение той части библейского по­вествования, в которой Мелхола спасает Давида от убийц, подо­сланных Саулом, то они более или менее ясны. В отличие от Ахматовой 1922 года Ахматова 1959 года, пережившая сталин­ский террор и войну, изменила свое отношение к эмиграции. Она поняла, что для многих ее современников (в том числе и Лурье) отъезд оказался спасением. Так возникала тема радости Мелхолы, спасшей Давида от насильственной смерти:
И в храмине темной бледнее луны

Лицо молодое счастливой жены.
Однако развивать далее эту линию в стихотворении она не захотела, поскольку буквальное следование библейскому тек­сту просто-напросто не соответствовало правде ее отношений с Лурье.

И все-таки остается не вполне понятным, почему почти трид­цать лет спустя коллизия «Мелхола-Давид» неожиданно ока­залась актуальной для творческого сознания Ахматовой. Сле­дов работы Ахматовой над этим стихотворением в 20-е годы в ее рукописях нет, а первые наброски относятся к 1959 году. Тем не менее, трудно сомневаться в том, что именно память о Лу­рье вызвала к жизни «Мелхолу». Следовательно, нужен был толчок, который бы оживил эту память.

Возможно, одним из таких толчков стало появление в жиз­ни Ахматовой Исайи Берлина, чувство к которому оказалось для Ахматовой очередной гибельной «сетью». К тому же в Бер­лине ее также поразил интеллектуальный блеск, застлавший собою все прочие психологические особенности, которые сами по себе Ахматову вдохновить вряд ли могли. Но было еще одно обстоятельство — на наш взгляд, решающее, — которое дало тол­чок к возобновлению контактов с Артуром Лурье.

В марте 1958 года она пишет стихотворение «Не мудрено, что похоронным звоном...», где признавалась в том, насколько драгоценна для нее память о немногих уцелевших в этой страш­ной эпохе близких людях:
А вы, друзья! — Осталось вас немного,

Мне оттого вы с каждым днем милей...
Лурье, вошедший в число этих немногих друзей, с радо­стью писал в 1961 году Саломее Андрониковой: «Контакт с Анной Андреевной возобновился после очень многих лет в 1958 году. Она прислала мне с оказией свою прелестную фотогра­фию (старинную), которая у меня когда-то была, но погибла в Париже. А я ей отправил музыку к ее стихотворению "Ива" ("А я росла в узорной тишине")»83.

В 1959 году Ахматова начала работать над балетным либ­ретто по «Поэме без героя», и именно музыка Лурье виделась ей неотъемлемой и органической частью этого замысла. В ее записных книжках сохранилась выписка из «Maritain» по-английски; вот ее русский перевод: «Если музыкальные про­изведения Лурье предстали передо мной столь богатыми чув­ством, это потому, что мне кажется, что ни у какого другого современного артиста творческая интуиция не достигала столь высокого уровня. Чистая музыка... чистейшая музыка... в выс­шей степени онтологическая... экзистенциальная... эротическая. Магия Лурье отражает в себе глубины человеческой <души >» (ЗК
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

«Мы на сто лет состарились » iconАтоми Каратель Когда умрешь, ничего не должно болеть. А я умер. Почему...
Как, оказывается, хуево на том свете. Точнее, теперь это "этот" свет. Точнее, тьма. Еще столько же, или втрое больше
«Мы на сто лет состарились » iconСтанций технического обслуживания
Сто от автотранспортного предприятия состоит в том, что заезды на сто носят вероятностный характер. Для сто программа по всем видам...
«Мы на сто лет состарились » iconБхарадваджа сказал
Дваждырождённые перестали принимать пищу и сто божественных лет (только) воздух пили
«Мы на сто лет состарились » iconЧарльз Сперджен умер сто лет назад: почему же мы читаем его проповеди сегодня?
Помещение, рассчитанное на тысячу мест, было заполнено лишь на четверть. Однако не прошло и двух лет, как оно стало слишком маленьким,...
«Мы на сто лет состарились » iconOcr spellcheck by HarryFan, 17 August 2000
Македонию, где встречается с будущим завоевателем Александром и его учителем Аристотелем. Александр умер на пятнадцать лет позже;...
«Мы на сто лет состарились » iconМистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились...
Мистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились вместе в Чартерхаузе – кажется, сто лет назад. И, трудно себе представить,...
«Мы на сто лет состарились » iconИтоги открытого краевого конкурса школьных проектов по энергоэффективности...
Байкалова Альбина, 8 лет, Овсянникова Вероника ( 11 лет), Примаченко Настя (10 лет), Башков Ваня (7 лет), Палей Вова (9 лет), Купера...
«Мы на сто лет состарились » icon17); и было дней Иакова, годов жизни его, сто сорок семь лет (147
В прошлой проповеди я обещал вам привести доказательства, что Иакову было 70 лет, когда он женился. Я думаю, вам это будет тоже очень...
«Мы на сто лет состарились » iconСто лет лжи и насилия
В наш век тотальной лжи, захлестнувшей мир, «порочные поль- зуются большими милостынями; малоталантливые занимают высокое положение,...
«Мы на сто лет состарились » iconУрок во всём его многообразии и во всех разновидностях необычайно...
Урок во всём его многообразии и во всех разновидностях – необычайно сложное педагогическое явление. О сложности его можно судить...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница