«Мы на сто лет состарились »




Название«Мы на сто лет состарились »
страница6/10
Дата публикации22.02.2013
Размер1.02 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
(Чуковская, 2, 440).

В памяти Ахматовой Блок навсегда запечатлелся в двой­ном облике «добра молодца» русского фольклора и лермонтовско-врубелевского Демона. «Разбойный посвист молодого Бло­ка» оказался в тесном соседстве с «презрительной» улыбкой «трагического тенора эпохи». Духовное общение с Блоком спо­собствовало выработке «большого стиля» ее лирики.

Свое отношение к Блоку Ахматова подытожила в конце жизни достаточно определенно: «Блока я считаю <...> не толь­ко величайшим европейским поэтом первой четверти двадца­того века, но и человеком-эпохой, т. е. самым характерным пред­ставителем своего времени, каким-то чудесным образом впи­тавшим <его>, горько оплакивала преждевременную его смерть, но знала его крайне мало, в то время, когда мы (вероятно, раз 10) встречались, мне было совсем не до него, и я сначала, когда до меня стала доходить эта, по-видимому, провинциального происхождения сплетня, только смеялась» (ЗК, 80).

Первая часть этой характеристики блестяща и бесспорна, зато вторая — тактическая уловка, связанная с твердым убе­ждением Ахматовой, что есть вещи, которые надлежит окру­жить молчанием. Молчание для нее было равнозначно не заб­вению, а тайне, переданной на сохранение стихам. Э. Г. Герштейн, кажется, первой отметила всю красноречивость этого зия[ния]. написав о том, что в блоковском цикле, созданном в 1940-1960-х годах, «тема ее затаенной неразделенной любви к Блоку <...> прямо-таки кричит "между строк"»40.

Л. К. Чуковская, в свою очередь, обратила внимание на одну особенность, присущую высказываниям Ахматовой о Блоке: «Всякий раз, заговорив о Блоке, она торопится признать его великим поэтом, но заключает какою-нибудь колкостью» (Чуковская-3,224). Трудно переоценить точность этого замечания. Ахматова вела публичный разговор о великом поэте, которому сопутствовал тайный и нескончаемый диалог с человеком, ко­торого она не только любила, но и оспаривала в его отношении к любви. Ее «колкости» были неотъемлемой частью того «по­тока доказательств», который она непрерывно обращала к Бло­ку в подтверждение своей «несравненной правоты».
5
К началу 1920-х годов Ахматова была полна тревожными и скорбными мыслями и предчувствиями. О ее состоянии М. Л. Лозинский, с некоторым недоумением сказал осенью 1920 года одной из своих знакомых (А. И. Оношкович-Яцыне): «Она странная. Ищет себе муку мученическую... Теперь нам как-то не о чем говорить»41. В этом году ею было написано только одно стихотворение — «Согражданам» (более позднее название — «Петроград. 1919»). Открывавшее второе издание «ANNO DOMINI» (1923) и вырезанное цензурой из готового тиража, оно точно отражает «странный» внутренний настрой Ахма­товой:
В кругу кровавом день и ночь

Долит жестокая истома...

Никто нам не хотел помочь

За то, что мы остались дома.
За то, что, город свой любя,

А не крылатую свободу,

Мы сохранили для себя

Его дворцы, огонь и воду.
Иная близится пора,

Уж ветер смерти сердце студит,

Но нам священный град Петра

Невольным памятником будет.
Ветер смерти не заставил себя долго ждать. П. Н. Лукницкий записал краткое содержание одного из своих многочисленных разговоров с Ахматовой: «Говорила о том ужасе, который она пережила в 1921 году, когда погибли три самых близких ей духовно, самых дорогих человека — А. Блок, Н. С. и Андрей Андреевич Горенко» (Лукницкий-1, 53). О смерти Андрея Анд­реевича Ахматовой сообщила мать в письме от 7 или 8 июля (Лукницкий-1, 165). Смерть Блока случилась ровно через ме­сяц — 7 августа, через четыре дня после ареста Гумилева. Об аресте Ахматова узнала 10 августа во время похорон Блока на Смоленском кладбище (ЗК, 683). 25 августа Гумилев был рас­стрелян, о чем ей сообщили 1 сентября. Обратим внимание на нарушение хронологии в ахматовском синодике: на первое ме­сто поставлен Блок, на второе — Гумилев и на третье — брат Андрей.

Смерти Блока и Гумилева для нее, как и для многих ее современников, сливались в единый символ «смерти поэта». Мандельштам откликнулся на них стихотворением «Концерт на вокзале» с его потрясающим зачином: «Нельзя дышать, и твердь кишит червями». На панихиде по Гумилеву Ахматова навсегда запомнила присутствие матери и жены Блока — «все в глубоком трауре» (ЗК, 223), что тоже было символичным. Так что смысл названия ее новой книги «ANNO DOMINI MCMXXI», то есть «В ЛЕТО ГОСПОДНЕ 1921», раскрывает­ся очень просто. Август 1921 года переломил и духовно опу­стошил ее жизнь.

В первом издании «ANNO DOMINI MCMXXI» был раздел «Голос памяти» с эпиграфом из Гумилева: «Мир — лишь луч от лика друга, / Все иное тень его». Книга, вышедшая в декабре 1921 года, стала реквиемом над свежими могилами духовно близких людей, в ряду которых, кроме Блока и Гумилева, за­нял свое место и Н. В. Недоброво. О смерти последнего она узнала от Мандельштама: «В 1920 г. О. М. пришел ко мне на Сергиевскую, 7, чтобы сказать о смерти Н. В. Н<едоброво> в Ялте, в декабре 1919. Он узнал об этом несчастии в Коктебеле у Волошина»42. Не удивительно, что в одном из рукописных планов «ANNO DOMINI» Ахматова назовет первый раздел — «После всего» (см. Тименчик, 2,3; СС-6, 4, 511).

Стихи, связанные с Блоком, оказались в разных разделах первого издания «ANNO DOMINI». В первый, состоящий ис­ключительно из стихов 1921 года и названный «ANNO DOMINI MCMXXI», она включила свой плач по умершему поэту («А Смоленская нынче именинница...»), а второй — «Голос памя­ти» — открыла стихотворением, блоковский подтекст которого спрятан очень глубоко и угадывается не сразу:
Широко распахнуты ворота,

Липы нищенски обнажены,

И темна сухая позолота

Нерушимой вогнутой стены.
Гулом полны алтари и склепы,

И за Днепр широкий звон летит.

Так тяжелый колокол Мазепы

Над Софийской площадью гудит.
Эти стихи, написанные в сентябре 1921 года в Царском Селе, были памятью об июльском пребывании в Киеве в 1914 году. «Нерушимая вогнутая стена» с темной «сухой позолотой» — мозаика Богоматери Оранты в конхе апсиды Главного алтаря. Так что все стихотворение существует, с одной стороны, в кон­тексте так называемого «киевского цикла», обращенного к Блоку, с другой соотнесено с августовским плачем по «Александру, лебедю чистому». Публичной, открытой панихиде по Блоку на Смоленском кладбище в августе 1921 года соответствовала тай­ная, мысленная панихида «в Киевском храме Премудрости Бога» в сентябре.

Блоковский подтекст делает понятным странную, на пер­вый взгляд, концовку стихотворения:
Все грозней бушует, непреклонный,

Словно здесь еретиков казнят,

А в лесах заречных, примиренный,

Веселит пушистых лисенят.
Грозный звон софийского колокола, который в июле 1914 года звучал голосом блоковской «тревоги», затихает и становится нестрашным, веселящим в заречных лесах зверье: теперь он символизирует освобождение и просветление блоковского духа. Блок в ахматовских стихах был отдан иод покровитель­ство Софии Премудрости Божией и Богоматери, которые в русской православной традиции сливались в одно лицо.

Гумилевская тема в «ANNO DOMINI MCMXXI» звучала иначе. Ахматова включила в раздел «Голос памяти» стихотво­рение «Тот август, как желтое пламя...», написанное в декабре 1915 года:
Тот август, как желтое пламя,

Пробившееся, как дым,

Тот август поднялся над нами,

Как огненный серафим.

И в город печали и гнева

Из тихой Корельской земли

Мы двое — воин и дева –

Студеным утром вошли.
В этих стихах перефразированы предсмертные слова отца Ахматовой Андрея Антоновича Горенко, скончавшегося 25 ав­густа 1915 года: «Николай Степанович — воин, а ты — поэзия»43 (ср. «воин и дева»). Таким образом, все стихотворение содер­жало перекличку двух скорбных дат — 25 августа 1915 года (смерть отца) и 25 августа 1921 года (расстрел мужа). А слова, обращенные «воином» (Гумилевым) к «деве» (Ахматовой), об­ретали провиденциальный смысл:
И брат мне сказал: «Настали

Для меня великие дни.

Теперь ты наши печали

И радость одна храни».
В августе 1921 года она, действительно, осталась одна — со­бирать и хранить память о нем.

Непосредственно с гибелью Гумилева были связаны еще два стихотворения, написанные все в том же 1921 году, — «Не бы­вать тебе в живых...» и «Страх во мгле перебирая вещи...». О первом Ахматова вспоминала, как 16 августа в вагоне по доро­ге из Царского Села в Петербург, она вдруг «почувствовала приближение каких-то строчек»44. Они пришли сомнамбули­чески, как бы «сами», предупреждая о событиях, которым надлежит случиться. Вот почему П. Н. Лукницкому она в 1925 году сказала, что это стихотворение «ни к кому не относится, а что "просто настроение тогда такое было"» (Лукницкий-1, 50). Но почти теми же словами она позже скажет и о стихотворении с блоковским подтекстом — «Сколько раз я проклинала...» (см. предыдущую главу).

Августовское восьмистишие стоит того, чтобы процитиро­вать его полностью:
Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.
Оно написано за несколько дней до расстрела Гумилева, но не несет никаких конкретных примет, связанных именно с ним. Его ритмическая и жанровая фактура, напоминающая причеть, заставляет оценить точность более позднего замечания Осипа Мандельштама: «Стихи ее близки к народной песне не только по структуре, но и по существу, являясь всегда, неизменно "при­читаниями". Принимая во внимание чисто литературный, сквозь стиснутые зубы процеженный, словарь поэта, эти качества де­лают ее особенно интересной, позволяя в литературной рус­ской даме двадцатого века угадывать бабу и крестьянку» (Ман­дельштам, 2,295).

Гумилев, как известно, не получал на фронте ни штыковых, ни огнестрельных ранений и сам сказал о себе: «Но святой Геор­гий тронул дважды / Пулею нетронутую грудь». Но стоит за­дать вопрос, в каком бою двадцать восемь человек будут ко­лоть штыками одного, а потом добивать его же пятью выстре­лами? В ахматовском «причитании» речь идет о смерти воина в одиночку перед лицом множества вооруженных людей, а так­же о женщине, шьющей своему мертвому мужу «горькую об­новушку» и пересчитавшей все до единой его раны. В парал­лель к этим стихам вольно или невольно просится плач Яро­славны: «Утру князю кровавыя его раны на жестоцем его теле».

В первом (1921) и втором (1923) изданиях «ANNO DO­MINI» между стихотворениями «Тот август, как желтое пла­мя...» и «Не бывать тебе в живых...» было вставлено стихотво­рение «Встреча», датированное 1919 годом. Впоследствии оно получило другое название — «Призрак», ибо речь в нем идет о встрече с Николаем II, расстрелянным в июле 1918 года. Выез­ды его Ахматова, по собственному признанию, не раз наблюда­ла в Царском Селе:
И раззолоченный гайдук

Стоит недвижно за санями,

И странно ты глядишь вокруг

Пустыми светлыми глазами.
Лишь в «Беге времени» Ахматова позволила себе расшиф­ровать таинственное «ты»: «И странно царь глядит вокруг... / Пустыми светлыми глазами». Стихи о расстрелянном царе со­единяли два стихотворения о Гумилеве — 1915 года, когда оба были еще живы, и 1921-го, когда оба стали «призраками». Об­щей темой всех трех стихотворений было оплакивание жертв революционного террора.

Террор принес в лирику Ахматовой новую эмоцию, кото­рую проницательно отметил Александр Тиняков, сказавший о том, что в ее новых стихах «любовные темы» сменяются «более многообразными и глубокими мотивами — страха»45. Несколь­ко позже в «Египетской марке» Мандельштам назовет страх «координатой времени и пространства» и признается: «Страх берет меня за руку и ведет» (Мандельштам, 2, 494).

Этот новый спутник ахматовской жизни стал героем одно­именного стихотворения 1921 года:
Страх, во тьме перебирая вещи,

Лунный луч наводит на топор.

За стеною слышен стук зловещий –

Что там, крысы, призрак или вор?
В душной кухне плещется водою,

Половицам шатким счет ведет,

С глянцевитой черной бородою

За окном чердачным промелькнет -
И притихнет. Как он зол и ловок,

Спички спрятал и свечу задул.

Лучше бы поблескиванье дул

В грудь мою направленных винтовок,
Лучше бы на площади зеленой

На помост некрашеный прилечь

И под клики радости и стоны

Красной кровью до конца истечь.
В этом стихотворении страх предстает разнообразными предметными символическими воплощениями: блеском топора, зловещим ночным стуком, таинственным плеском воды на кухне, призраком с черной бородой, направленными в грудь винтовками, деревянной плахой.

В мотивах топора и плахи без труда угадываются отголос­ки чтения книг по истории французской революции. В «Исто­рии французской революции» Томаса Карлейля, которая вы­шла в русском переводе в 1907 году и которую Ахматова, ско­рее всего, знала, есть похожий эпизод, описывающий казнь Ма­рии-Антуанетты: «Она поднялась на эшафот с достаточным мужеством, и в четверть первого ее голова скатилась; палач показал ее народу среди всеобщих, долго продолжавшихся кри­ков "Vive la République!"»46.

Иллюстрируя в 1922 году отдельное издание поэмы Геор­гия Чулкова «Леди Гамильтон», действие которой приурочено к эпохе Петра I, книжный график Вениамин Павлович Белкин не случайно решил придать главной героине сходство с Ахма­товой. Трудно сказать, как Ахматова отнеслась к его иллюстра­циям, но известно, что она ценила В. П. Белкина как художни­ка: позировала ему в мае 1922 года, когда он писал ее портрет; подарила ему экземпляр «Белой стаи», а его жене Вере Алек­сандровне — «ANNO DOMINI» (Летопись-2, 45).

Р. Д. Тименчик, введший в научный оборот этот эпизод из истории книжной графики начала 20-х годов, писал: «Приме­ты "лирической героини" Ахматовой предрасполагали к сбли­жению ее с обезглавленной шотландкой (к 200-летней годов­щине казни которой и написана поэма Чулкова). Это и "узкий нерусский стан", как писала ие видевшая еще живую Ахматову Марина Цветаева, и предчувствие мученической смерти в сти­хах Ахматовой начала 1920-х годов:
Лучше бы на площади зеленой <...>»47.
Вот что сообщает об этом персонаже русской истории Сло­варь Брокгауза и Ефрона: «Мария Даниловна Гамонтова — ка­мер-фрейлина времен Петра I. Происходила из шотландской фамилии, один из представителей которой переселился в Рос­сию при Иване Грозном. С 1713 г. она "ближняя прислужница" Екатерины I, вскоре — любовница Петра; позже сходится с ден­щиком государя И. М. Орловым. Жизнь Г. характеристична для нравов того времени: она дважды вытравляла свой плод, крала у царицы деньги и вещи для возлюбленного, задушила своего новорожденного (третьего) ребенка. Это последнее преступле­ние было открыто и осложнилось обвинением в воровстве и распускании оскорбительных о царице слухов. Напрасно сама Екатерина ходатайствовала за Г. перед Петром: приговор — смертная казнь — был исполнен 14 марта 1719 г. Отрубленная голова Г. долго хранилась в спирту, в кунсткамере академии наук»48.

Как видим, замысел В.П.Белкина, иллюстрировавшего поэ­му Георгия Чулкова сразу после выхода в свет ахматовской книги, обнажал самые злободневные и потому самые опасные подтексты «ANNO DOMINI». Они касались взаимоотношений русского поэта с властью, и этим поэтом выступала Анна Ахма­това как персонаж трагической и кровавой русской истории.

И все же лирическая героиня стихотворения «Страх» трез­во понимала, что ей не дано ни горделиво стоять под дулами винтовок, ни мужественно умирать на помосте под радостные клики толпы, а предстояло справляться с чувством, защитой от которого является только «гладкий» крестик:
Прижимаю к сердцу крестик гладкий:

Боже, мир душе моей верни!

Запах тленья обморочно сладкий

Веет от прохладной простыни.
Ахматова не случайно колебалась в точной датировке этого стихотворения. В не вышедшем двухтомнике середины 20-х годов она поставила дату 27 августа49, а в рукописи «Бега вре­мени» — 27-28 августа
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

«Мы на сто лет состарились » iconАтоми Каратель Когда умрешь, ничего не должно болеть. А я умер. Почему...
Как, оказывается, хуево на том свете. Точнее, теперь это "этот" свет. Точнее, тьма. Еще столько же, или втрое больше
«Мы на сто лет состарились » iconСтанций технического обслуживания
Сто от автотранспортного предприятия состоит в том, что заезды на сто носят вероятностный характер. Для сто программа по всем видам...
«Мы на сто лет состарились » iconБхарадваджа сказал
Дваждырождённые перестали принимать пищу и сто божественных лет (только) воздух пили
«Мы на сто лет состарились » iconЧарльз Сперджен умер сто лет назад: почему же мы читаем его проповеди сегодня?
Помещение, рассчитанное на тысячу мест, было заполнено лишь на четверть. Однако не прошло и двух лет, как оно стало слишком маленьким,...
«Мы на сто лет состарились » iconOcr spellcheck by HarryFan, 17 August 2000
Македонию, где встречается с будущим завоевателем Александром и его учителем Аристотелем. Александр умер на пятнадцать лет позже;...
«Мы на сто лет состарились » iconМистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились...
Мистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились вместе в Чартерхаузе – кажется, сто лет назад. И, трудно себе представить,...
«Мы на сто лет состарились » iconИтоги открытого краевого конкурса школьных проектов по энергоэффективности...
Байкалова Альбина, 8 лет, Овсянникова Вероника ( 11 лет), Примаченко Настя (10 лет), Башков Ваня (7 лет), Палей Вова (9 лет), Купера...
«Мы на сто лет состарились » icon17); и было дней Иакова, годов жизни его, сто сорок семь лет (147
В прошлой проповеди я обещал вам привести доказательства, что Иакову было 70 лет, когда он женился. Я думаю, вам это будет тоже очень...
«Мы на сто лет состарились » iconСто лет лжи и насилия
В наш век тотальной лжи, захлестнувшей мир, «порочные поль- зуются большими милостынями; малоталантливые занимают высокое положение,...
«Мы на сто лет состарились » iconУрок во всём его многообразии и во всех разновидностях необычайно...
Урок во всём его многообразии и во всех разновидностях – необычайно сложное педагогическое явление. О сложности его можно судить...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница