«Мы на сто лет состарились »




Название«Мы на сто лет состарились »
страница4/10
Дата публикации22.02.2013
Размер1.02 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
(Воспоминания, 83).

Итак, их разговор о вере состоялся в марте 1915 года, а стихотворение датировано 4 апреля, и все это вместе разом ис­ключает «персидскую сирень» и «ласточек», которых, как из­вестно, ни в марте, ни в апреле быть не может. «Деревянный домик» — это, без сомнения дом Гумилевых в Царском Селе по Малой улице, 63, или, как выразился о нем П. Н. Лукницкий, «хорошенький деревянный домик с небольшим палисадником» (Лукницкий-2, 113). Но время года, о котором идет речь в ахматовском стихотворении, не позволяет считать Б. В. Анрепа его адресатом, поскольку, кроме марта, он встречался с Ахматовой лишь зимой и осенью. Иное дело, что Б. В. Анрепу хотелось думать, что стихи адресованы именно ему, как позже Артуру Лурье хотелось быть главным персонажем «Поэмы без героя».

А кроме того, не вполне понятно, как проблема «неверья» связана с неким днем, который лирическая героиня ахматов-ского стихотворения обещает «вынуть» из памяти своего таин­ственного адресата. Комментаторы давно предположили здесь связь с тютчевским стихотворением «Наш век»:
Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек отчаянно тоскует...

Он к свету рвется из ночной тени

И, свет обретши, ропщет и бунтует.
Безверием палим и иссушен,

Невыносимое он днесь выносит...

И сознает свою погибель он,

И жаждет веры... но о ней не просит.
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,

Как ни скорбит перед замкнутой дверью:

«Впусти меня! — Я верю, боже мой!

Приди на помощь моему неверью!..»
Осознавала ли Ахматова тютчевский подтекст «неверья» в своем стихотворении? Думается, да, если учесть ее общение с Н. В. Недоброво, глубоко занимавшимся тютчевским творче­ством. Но если это так, то образ человека, который, сознавая гибельность своего неверия, горделиво отказывается просить о ней, слишком демоничен, чтобы быть спроецированным на Б. В. Анрепа.

Зато, как уже было сказано выше, в лирическом сюжете Ахматовой Блок выступал в инфернальной ипостаси «отступ­ника», за которого ее лирическая героиня молилась и которо­му клялась в верности в Софийском соборе. Ответственность за реализацию этого дара лирическая героиня принимала це­ликом на себя. Так что за Б. В. Анрепом, которого можно счи­тать адресатом ахматовского стихотворения лишь формально, просматривается совершенно другой человек, с которым Ахма­това продолжает вести нескончаемый и трагически-напряжен­ный диалог.

Смысловая композиция этого стихотворения удивительным образом перекликается с блоковским стихотворением «О, нет, не расколдуешь сердца ты...», в котором любовь женщины к лирическому герою названа «недугом», излечимым лишь за­бвением. После того, как недуг будет преодолен, она вновь встре­тится — но уже не с ним, мертвецом, а с его стихами, «тайный жар» которых поможет ей жить. Героиня ахматовского стихо­творения обещает придти на помощь человеку, «недугом» ко­торого является неверие в любовь как в высший религиозный дар. Эта помощь может иметь двоякий характер: либо забвение о том дне, когда он стоял перед домом любящей его женщины, либо новая, или как было сказано в другом ахматовском сти­хотворении, «неизбежная встреча» с ней. Блок для Ахматовой уже тогда был эпохальным выражением глубочайшего духов­ного кризиса, и не случайно на вопрос П. Н. Лукницкого: «На какое же место Вы ставите Блока?» — Ахматова ответила: «За Тютчевым» (Лукницкий-1, 300).

Нам известно, что однажды Блок, действительно, стоял пе­ред деревянным домом Гумилевых. Это случилось 29 мая 1915 года, о чем он сам сообщил на следующий день в письме мате­ри: «Вчера мы с Пястом и Княжниным провели весь день и вечер у Чулковых в Царском Селе. <...> Ходили с визитом к А. Ахматовой, но не застали ее»25. Совершенно очевидно, что Ахматовой не могли не сообщить об этом. 7 июня она звонила Блоку26, и мы не знаем, был ли этот звонок вызван его визитом или, например, ее желанием поделиться радостью по поводу вышедшего в конце мая второго издания «Четок». Во всяком случае, можно не сомневаться, что 29 мая цвела персидская сирень и летали ласточки.

Но если ахматовское стихотворение, действительно, напи­сано 4 апреля, то, следовательно, к майскому визиту Блока в Царское Село отношения иметь не может. Нам не дано знать, о каком дне идет речь, применительно к адресату стихотворения, но совершенно очевидно, что это дата тщательно скрыта от по­стороннего взгляда и к Анрепу тоже не имеет никакого отно­шения. «Анреповские» стихи имели совершенно иную тональ­ность.

Попытавшись переадресовать Б. В. Анрепу поэму «У само­го моря», Ахматова, видимо, почувствовала, что этот человек не может претендовать на роль «царевича», которого героиня поэмы ждала на Пасху. В 1926 году П. Н. Лукницкий стал сви­детелем того, как она в итоге отказалась от этой попытки: «Слова о том, что Царевича тогда, когда писалась поэма, не было; что поэма — только предчувствие Царевича — Б. Анрепа, — стерла» (Лукницкий-2, 41). Странным образом сбывалось обращенное к Ахматовой пророчество Блока о «знакомом и долгожданном», который придет будить ее «от неземного сна», которому мож­но будет рассказать о том, что «прошел недуг», но который, тем не менее, не сможет утолить ее жажду любви:
Ты проклянешь, в мученьях невозможных,

Всю жизнь за то, что некого любить!
Финальный акт взаимоотношений с Б. В. Анрепом разыг­рывался на фоне двух наложившихся друг на друга катастроф — военной и революционной. А в стихах, обращенных к нему с еще большей остротой заявляли о себе наложенные друг на друга коллизии — любовная и историсофская. Когда Б. В. Анреп ска­зал Ахматовой, что любит «покойную английскую цивилизацию разума», а не «религиозный и политический бред» (Воспо­минания, 84-85), он был назван «отступником»:
Ты — отступник: за остров зеленый

Отдал, отдал родную страну,

Наши песни, и наши иконы,

И над озером тихим сосну

<...>

Так теперь и кощунствуй, и чванься,

Православную душу губи,

В королевской столице останься

И свободу свою полюби.
В системе ценностей Ахматовой на первый план выдвига­лись безусловные приоритеты: родина и вера, поставленные выше любви и свободы, а сама любовная тема отступала на второй план. Это хорошо видно на примере «Мне голос был...» («Когда в тоске самоубийства...»)27, написанного осенью 1917 года и вошедшего в «Подорожник». Оно является заключи­тельной частью диалога с Б. В. Анрепом, «голос» которого [звал] Ахматову оставить «свой край глухой и грешный», но колли­зия любовного разрыва окончательно приобретает здесь духовный, мировоззренческий характер.

Начиная с «Белой стаи» любовная эмоция станет неотде­лимой от острого переживания исторического времени. Если в одном из стихотворений 1913 года любовь была названа «пя­тым временем года», в котором обретается свобода от физиче­ского времени, то здесь упор делался на неизбежности распла­ты за это состояние в реальном историческом времени. В «Ве­чере» и «Четках» любовная тема носила психологический ха­рактер, тогда как, начиная с «Белой стаи», она раскрывалась в аспекте исторического существования личности.
4
О революции 1917 года — как февральской, так и октябрь­ской - Ахматова публично не высказывалась ни в стихах, ни в прозе, хотя, судя по всему, она с особой остротой переживала греховный характер этого события, независимо от того, какие политические силы в нем участвуют. Сразу после февральской революции 1917 года она сказала Б. В. Анрепу: «Будет то же самое, что было во Франции во время Великой революции, будет, может быть, хуже» (Воспоминания, 86). В письмах из Слепнева, датированных летом 1917 года, Ахматова писала об угрозах крестьян «уничтожить Слепневскую усадьбу», о том, что «назрела резня», что ей не хочется в Петербург «с тех пор, как там завели обычай ежемесячно поливать мостовую кровью граждан»28.

Ахматову волновал не столько новый политический режим как таковой, сколько общий ход русской истории, уклониться от которой было для нее равносильно самой черной измене. События личной и общественной жизни все больше и больше разводили ее с Блоком. Ахматова надписала «Белую стаю», вы­шедшую в середине сентября 1917 года М.Л.Лозинскому, В. М. Жирмунскому, Б. М. Эйхенбауму, В. К. Шилейке, Н. С. Гу­милеву, но среди ее инскриптов нет надписи Блоку.

3 марта 1918 года в газете «Знамя труда» была опубликова­на поэма «Двенадцать», которую религиозно и патриотически настроенная Ахматова не приняла. 10 мая 1918 года она заяви­ла, что отказывается от участия в литературном вечере обще­ства «Арзамас», в программе которого был указано исполнение «Двенадцати». 11 мая Блок записывает: «Поразительное изве­стие от Разумника Васильевича (вчерашний номер "Дела наро­да" — отказы Пяста и Ахматовой от меня. Сологуб тоже)». А 13-го уточняет: «Вечер "Арзамаса" в Тенишевском училище. Люба читает "Двенадцать". Отказались Пяст, Ахматова и Со­логуб» (Блок, ЗК, 406).

Блок тяжело переживал обструкцию, устроенную ему ли­тературными кругами Петербурга. 13 июня 1918 года он сооб­щал в Москву Н. А. Нолле-Коган: «Я чувствую временами глу­хую травлю; чувствую, что есть люди, которые никогда не про­стят мне "Двенадцати", но с другой стороны, есть люди, кото­рые (совершенно неожиданно для меня) отнеслись сочувственно и поняли, что я ничему не изменил»29.

Тем не менее «Белую стаю» он все-таки прочитал, о чем свидетельствует его письмо от 5 июля той же Н. А. Нолле-Коган: «У меня лежат для Вас все фельетоны из "Зн<амени> труда" и "Белая стая" Ахматовой (она давно распродана, пото­му пошлю Вам свой экземпляр, разрезанный)»30. Судя по тому же письму, он без сожаления расставался с «разрезанным» эк­земпляром.

Начавшаяся гражданская война, красный террор и голод, видимо, сгладили их расхождения. Позднее Ахматова вспомина­ла о словах Блока, сказанных ей 21 января 1919 года в театраль­ной столовой: «Здесь все встречаются, как на том свете...» (ЗК, 672). На афише вечера поэтов в «Привале комедиантов» (фев­раль 1919 года) их имена снова стояли рядом (Летопись-2, 16).

Память друг о друге продолжала внутренне связывать их, несмотря на показное равнодушие. В марте 1920 года Корней Чуковский записал об Ахматовой в дневнике: «Мы встретили ее и Шилейку, когда шли с Блоком и Замятиным из "Всемир­ной". Первый раз вижу их обоих вместе... Замечательно — у Блока лицо непроницаемое — и только движется все время, зыблется, "реагирует" что-то неуловимое вокруг рта. Не рот, а кожа возле носа и рта. И у Ахматовой то же. Встретившись, они ни глазами, ни улыбками ничего не выразили, но там было высказано мн<ого>»31.

11 февраля 1921 года Ахматова пришла на собрание памя­ти Пушкина в Доме литераторов, где Блок читал свою речь «О назначении поэта». Она сидела в президиуме за одним столом с Блоком и позже рассказывала П. Н. Лукницкому, как все вздрогнули при фразе Блока: «Если русской культуре суждено когда-нибудь возродиться». При этом Ахматова добавила: «Это было неожиданно в устах Блока (многие думали, что он на­строен все так же, как и в то время, когда писал "Двенадцать")». Именно тогда Блок подошел к Ахматовой и спросил: «Вы все так же плохо живете?» (Лукницкий-2, 303).

Инцидент с «Двенадцатью» был окончательно исчерпан. Од­нако позднейшие оценки этой поэмы, дававшиеся Ахматовой, касались исключительно ее жанрового и стихового новаторства и совершенно игнорировали содержание. Позднее Ахматова, ви­димо, считала, что мученическая смерть Блока была искупле­нием и возмездием за совершенный им грех. Об этом говорят наброски либретто к «Поэме без героя»: «Фауста уводит Мефи­стофель, Д<он> Жуан проваливается вместе с Команд<ором>. Блока уводят какие-то 12 чел<овек>. М<ейерхольда> — двое» (ЗК, 174).

«Подорожник», вышедший в начале апреля 1921 года, ско­рее всего, оставил Блока равнодушным. Исключением было только стихотворение «Когда в тоске самоубийства» (позднейшее «Мне голос был...»), о котором он, по свидетельству К. И. Чуковского, сказал: «Ахматова права. Это недостойная речь. Убежать от русской революции — позор»32. Он даже сделал для Н. А. Нолле-Коган на экземпляре «Подорожника» сле­дующую надпись:

«Надежде Александровне Нолле от Александра Блока.
Когда в тоске самоубийства

Народ гостей немецких ждал,

И дух суровый византийства

От русской церкви отлетал,

Мне голос был...

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не возмутился скорбный дух...

А. Ахматова

9 мая 1921. Москва»33.
Стоит вдуматься в оценку, которую получили ахматовские стихи в известной статье Блока «Без божества, без вдохнове­нья» (Цех акмеистов)», направленной против Гумилева и его попытки возродить так называемый Третий Цех. Статья была написана в апреле 1921 года, но не увидела света, и Ахматовой познакомилась с ней только после публикации в 1925 году. Вот что она прочитала в ней о своем творчестве:

«Настоящим исключением среди них (акмеистов. — В. М.) была одна Анна Ахматова; не знаю, считала ли она сама себя "акмеистской"; во всяком случае, "расцвета физических и духовных сил" в ее усталой, болезненной, женской и самоуглуб­ленной манере положительно нельзя было найти. Чуковский еще недавно определял ее поэзию как аскетическую и монастырскую по существу. На голос Ахматовой как-то откликну­лись, как откликнулись когда-то на свежий голос С. Городец­кого, независимо от его "мистического анархизма", как отклик­нулись на голос автора "Громокипящего кубка", независимо от его "эго-футуризма", и на голос автора нескольких грубых и сильных стихотворений, независимо от битья графинов о голо­вы публики, от желтой кофты, ругани и "футуризма"» (Блок, 6, 180-181).

Набор определений, выбранный Блоком для характеристи­ки Ахматовой («усталая, болезненная, женская и самоуглуб­ленная»), свидетельствовал скорее о его прежнем — отстраненном, но все же корректном — отношении к ее лирике, чем о безоговорочном признании или «теплой симпатии», как писал В. М. Жирмунский34. Не удивительно, что в процитированной выше статье «Без божества, без вдохновенья» Блок поставил Ахматову в один ряд с С. Городецким, Игорем Северянином и В. Маяковским — поэтами, чьи «свежие голоса», по его мнению, получили отклик в начале 1910-х годов. Самого Блока в 1920 году менее всего интересовали литературные репутации кого бы то ни было, в том числе и Ахматовой, ибо он мучился мыслью о том, что современные поэты не в состоянии [стать] «хоть на минуту корявыми, неотесанными, даже уродливыми и оттого больше похожими на свою родную, искалеченную, сожженную смутой, развороченную разрухой страну» (Блок, 6, 183-184).

Ахматова позднее назвала эту статью «несправедливой, очень желчной» (Лукницкий-1, 128) и говорила, что Блок в данном случае «поступил крайне неэтично и нехорошо» (Лукницкий-2, 151). Более того, она считала, что в 1921 году ее друзья «хо­рошо сделали, скрыв статью от нее, потому что она и так была в очень плохом состоянии, а эта статья усилила бы ее горе и очень расстроила ее» (Лукницкий-1,273). Реакция ее понятна, если вспомнить о том, что она считала Блока и Гумилева «са­мыми близкими ей духовно, самыми дорогими людьми» (Лукницкий-1, 53).

25 апреля 1921 года состоялась последняя встреча Ахмато­вой с живым Блоком за кулисами Большого Драматического театра, о чем она вспоминала так: «Шел большой блоковский вечер (с Корн<еем> Чуковск<им>). Он подошел и спросил меня: "А где испанская шаль?" Это последние слова, кот<орые> я слышала от него» (ЗК, 672).

Что было известно Ахматовой о стремительно перерастав­шей в агонию болезни Блока, сказать трудно. Записи П. Н. Лук-ницкого говорят о том, что она была хорошо и подробно осве­домлена о его тогдашнем психическом состоянии: «Самое страш­ное было: единственное, что его волновало, это то, что его нич­то не волнует»
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

«Мы на сто лет состарились » iconАтоми Каратель Когда умрешь, ничего не должно болеть. А я умер. Почему...
Как, оказывается, хуево на том свете. Точнее, теперь это "этот" свет. Точнее, тьма. Еще столько же, или втрое больше
«Мы на сто лет состарились » iconСтанций технического обслуживания
Сто от автотранспортного предприятия состоит в том, что заезды на сто носят вероятностный характер. Для сто программа по всем видам...
«Мы на сто лет состарились » iconБхарадваджа сказал
Дваждырождённые перестали принимать пищу и сто божественных лет (только) воздух пили
«Мы на сто лет состарились » iconЧарльз Сперджен умер сто лет назад: почему же мы читаем его проповеди сегодня?
Помещение, рассчитанное на тысячу мест, было заполнено лишь на четверть. Однако не прошло и двух лет, как оно стало слишком маленьким,...
«Мы на сто лет состарились » iconOcr spellcheck by HarryFan, 17 August 2000
Македонию, где встречается с будущим завоевателем Александром и его учителем Аристотелем. Александр умер на пятнадцать лет позже;...
«Мы на сто лет состарились » iconМистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились...
Мистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились вместе в Чартерхаузе – кажется, сто лет назад. И, трудно себе представить,...
«Мы на сто лет состарились » iconИтоги открытого краевого конкурса школьных проектов по энергоэффективности...
Байкалова Альбина, 8 лет, Овсянникова Вероника ( 11 лет), Примаченко Настя (10 лет), Башков Ваня (7 лет), Палей Вова (9 лет), Купера...
«Мы на сто лет состарились » icon17); и было дней Иакова, годов жизни его, сто сорок семь лет (147
В прошлой проповеди я обещал вам привести доказательства, что Иакову было 70 лет, когда он женился. Я думаю, вам это будет тоже очень...
«Мы на сто лет состарились » iconСто лет лжи и насилия
В наш век тотальной лжи, захлестнувшей мир, «порочные поль- зуются большими милостынями; малоталантливые занимают высокое положение,...
«Мы на сто лет состарились » iconУрок во всём его многообразии и во всех разновидностях необычайно...
Урок во всём его многообразии и во всех разновидностях – необычайно сложное педагогическое явление. О сложности его можно судить...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница