«Мы на сто лет состарились »




Название«Мы на сто лет состарились »
страница2/10
Дата публикации22.02.2013
Размер1.02 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Философия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
(СС-2, 2, 187). Из «Записных книжек» Блока мы узнаем, что с ними был и четвертый — Евге­ний Иванов: «Встреча на Царскосельском вокзале с Женей, Гумилевым и А. Ахматовой» (Блок, ЗК, 236). Но четвертого — близкого друга Блока — Ахматова «вынула» из памяти, потому что в этой ситуации ей были важны только трое. В 1930-е годы Ахматова рассказала об этой встрече Э. Г. Герштейн:

«<...>Я узнала от самой Анны Андреевны, что она "дрожа­ла, как арабский конь", когда "некто", встретив ее на Царско­сельском вокзале, заговорил с Гумилевым — ее мужем. Анна Андреевна рассказывала это в 1936 году, когда она гостила у меня в Москве <...>

Только в последний год жизни она смогла документально раскрыть инкогнито той давней засекреченной встречи. В 1965 году вышли в свет "Записные книжки" Блока, где Александр Александрович называет точную дату этой знаменательной бе­седы на Царскосельском вокзале — 5 августа 1914 года. Она говорит об этом в своих воспоминаниях о Блоке, но, конечно, опуская сокровенный для нее смысл»11.

Однако дело не только в личном волнении, испытанном тогда Ахматовой, но и в том, что с началом войны для нее и Гумилева все связанное с Блоком приобретало глубоко симво­лический, внеличный характер. В октябре 1914 года Гумилев прислал ей с фронта свою фотографию в военной форме, сде­лав на обороте следующую надпись:

«Анне Ахматовой.

"Я не первый воин, не последний,

Долго будет родина больна...

Помяни ж за раннею обедней,

Мила-друга, тихая жена".
А. Блок

8 октября 1914 г.

Но, быть может, подумают внуки,

Как орлята, тоскуя в гнезде, -

Где теперь эти сильные руки,

Эти души горящия, где!

Н. Гумилев» (Лукницкий-2,324-325).
В этой надписи сказалась память об их августовской встрече с Блоком.

Большая и кровавая война заставила Ахматову перестроить амплуа своей лирической героини, и в этом сказался ее внут­ренний разговор с Блоком, который она продолжала вести поверх складывающихся личных обстоятельств и даже поверх ее романа с Б. В. Анрепом. Пометы Блока на «Четках» и его по­зднейшие отзывы об ахматовских стихах говорили о том, что он воспринимал их как лирические признания «характерно современной женщины». Но в одном из стихотворений «Белой стаи» (июль 1915) лирическая героиня, обращаясь к «цареви­чу», предупреждала:
Нет, царевич, я не та,

Кем меня ты видеть хочешь,

И давно мои уста

Не целуют, а пророчат.
И хотя эти стихи, безусловно, обращены к Б. В. Анрепу, за ними угадывается иной — более далекий — адресат.

В стихотворении «Памяти 19 июля 1914», написанном в двухлетнюю годовщину объявления войны ее лирическая герои­ня окончательно предстает плакальщицей и пророчицей:
Из памяти, как груз отныне лишний,

Исчезли тени песен и страстей.

Ей — опустевшей — приказал Всевышний

Стать страшной книгой грозовых вестей.
Ораторские интонации становились важнейшим средством выражения интимного, личного чувства:
Ты, росой окропляющий травы,

Вестью душу мою оживи, -

Не для страсти, не для забавы,

Для великой земной любви.
Трудно отделаться от мысли, что в этих строках Ахматова дезавуировала те обидные слова, которые Блок однажды про­изнес в салоне А. В. Тырковой: «Она пишет стихи как бы перед мужчиной, а надо писать как бы перед Богом». Сама лириче­ская манера, обретенная Ахматовой в «Белой стае», была, в сущ­ности своего рода ответом Блоку, независимо от того, был ли он адресатом тех или иных ее стихов.

Пророческий настрой лирики Ахматовой приводил к тому, что даже мотивы любовных утрат и неудач звучали под знаком каких-то смутных, до конца не ясных ей самой эпохальных потерь и изъятий. Петербург воспринимался как «сладчайший сон», дарованный грешнику «перед самой смертью» («Как люб­лю, как любила глядеть я...», 1916); а вся довоенная столичная жизнь виделась утраченным раем:
В городе райского ключаря,

В городе мертвого царя

Майские зори красны и желты,

Церкви белы, высоки мосты.

<...>

Вольно я выбрала дивный Град,

Жаркое солнце земных отрад,

И все мне казалось, что в Раю

Я песню последнюю пою.
Вот почему так ностальгически остро перечислялись ми­лые сердцу детали литературного быта десятых годов в январ­ском стихотворении 1917 года:
Да, я любила их, те сборища ночные, -

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,

Камина красного тяжелый, зимний жар,

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.
Героиня этого стихотворения вспоминает приметы обыч­ной жизни под знаком их бесследного и тотального исчезнове­ния, оглядываясь на эту жизнь в «предельной» тоске. «Белая стая» открывалась стихами, формулирующими главную тему всей книги — тему личных и эпохальных утрат:
Думали: нищие мы, нету у нас ничего,

А как стали одно за другим терять,

Так, что сделался каждый день

Поминальным днем, -

Начали песни слагать

О великой щедрости Божьей

Да о нашем бывшем богатстве.
«Белая стая» символически завершалась поэмой «У самого моря» — прощанием с детством, с мечтой о «царевиче», рожде­нием трезвого и горького взгляда на жизнь.

Этот взгляд угадывается в стихотворении «Белый дом», на­писанном все в том же июле 1914 года в Слепнево, то есть пос­ле поездки в Киев, встречи с Блоком на станции Подсолнеч­ная. Его героиня прощается с таинственным «белым домом» под маршевые звуки идущих с парада войск:
Здесь дом был почти что белый,

Стеклянное крыльцо.

Сколько раз рукой помертвелой

Я держала звонок-кольцо.
Столько раз... играйте, солдаты,

А я мой дом отыщу,

Узнаю по крыше покатой,

По вечному плющу.
Но кто его отодвинул,

В чужие унес города

Или из памяти вынул

Навсегда дорогу туда...
Волынки вдали замирают,

Снег летит, как вишневый цвет...

И, видно, никто не знает,

Что белого дома нет.
Мотивная структура этого стихотворения — стеклянное крыльцо, вечный плющ, покатая крыша — удивительным обра­зом напоминает характеристику, которую в известном романе М. А. Булгакова Маргарита дает дому, где они будут жить с Мастером: «Смотри, вон впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Я уже вижу венецианское окно и вьющий­ся виноград, он подымается к самой крыше. Вот твой дом, вот твой вечный дом»12.

Поэтому «белый дом» ахматовского стихотворения позво­лительно толковать как «вечный дом» мечты и сна, но только, в отличие от булгаковского, он не дается в награду, а отнимает­ся навсегда. Иными словами, это еще один пророческий сон Ахматовой — сон о грядущей бездомности и собственной веч­ной «непарности», что позже скажется в поэтике таких назва­ний, как «Нечет» и «Поэма без героя».

Первым, кто уловил изменения в поэтическом стиле ахма-товской лирики, был Осип Мандельштам, писавший в рецен­зии на «Альманах Муз» о «новой Ахматовой»: «В последних стихах Ахматовой произошел перелом к гиератической важно­сти, религиозной простоте и торжественности: я бы сказал, после женщины настал черед жены. Помните: "смиренная, одетая убо­го, но видом величавая жена". Голос отречения крепнет все бо­лее и более в стихах Ахматовой, и в настоящее время ее поэзия близится к тому, чтобы стать одним из символов величия Рос­сии» (Мандельштам, 1,208).

Этот взгляд на «новую Ахматову», ставший позже обще­принятым, окончательно утвердил Д. С. Святополк-Мирский в своей «Истории русской литературы», первое издание кото­рой вышло в Лондоне в 1926 году, писал: «Этот новый стиль постепенно вытеснил ее раннюю манеру, а в "Anno Domini" овладел даже ее любовной лирикой и стал доминантой ее творче­ства. <...> От утонченности сконцентрированных, предельно сгущенных романов о любви, какими являются ее "лирические драмы", она ушла в строгий и аскетический "высокий стиль", который вряд ли многим придется по вкусу»13.

Д. С. Святополк-Мирский ошибся только в одном — «ран­няя манера» начала вытесняться новым стилем уже в «Белой стае». Хорошо заметно, что автор цитируемых слов испытывал определенные трудности в жанровой характеристике ахматов-ских стихов, именуя их то «сгущенными романами о любви», то «лирическими драмами». Как ни парадоксально, новая манера не только не привела Ахматову к «большой форме», но еще сильнее обостряла впечатление отрывочности, фрагментар­ности стихов, которые начинаются и обрываются как бы вовсе непреднамеренно, случайно, но все, что в них «говорится», «про­износится», окрашено торжественностью едва ли не одическо­го толка. Б. М. Эйхенбаум увидел в этом «развитие торжествен­ного, декламационного стиля» и попытался найти ему соответствующие жанровые аналоги, утверждая, что Ахматова обращается к «формам молитвы, проповеди или торжественно риторического слова»14.

Но лирика Ахматовой периода «Белой стаи» (и в еще боль­шей степени «Подорожника» и «Anno Domini») лишь усили­вала впечатление своей полной внежанровости. В ней был си­лен эффект «отверзания уст», когда внезапно начатая, торже­ственная и мерная поэтическая речь, подчеркивая исключитель­ную важность повода, нарушившего молчание, столь же внезапно обрывалась. Это можно сравнить с монологом актера, исполняющего роль вестника в античном (или классицисти­ческом) театре, который появляется лишь для того, чтобы со­общить зрителям нечто чрезвычайно важное, и тут же немед­ленно уйти.

С. Рафалович точно заметил, что новые принципы поэти­ческой речи Ахматовой тесно связаны с новым ролевым обли­ком лирической героини, обладающей «иератическими движе­ниями торжественных служений»15. Позже все это сказалось на ахматовской манере чтения, какой мы знаем ее сегодня по магнитофонным записям — медленной, торжественной, никак не отмечающей конца и начала произносимого стихотворения.
2
В творческом становлении Ахматовой чрезвычайно важную роль сыграл Николай Владимирович Недоброво — «Н.В.Н.» ее стихотворных посвящений. Существующая версия о безответ­ной любви автора «Четок» к блестящему филологу и поэту16 — не более чем легенда, не соответствующая действительности, в которой все обстояло с точностью до наоборот.

В 1965 году, читая записные книжки Блока, Ахматова от­метила: «Обед у Недоброво с Вяч<еславом> Иван<овым>. Кр<асной> Кон<ницы>, 20). — 1914. Блок не пошел» (ЗК, 661). В записи Блока от 25 января 1914 года этот эпизод представ­лен так: «Недоброво зовет к себе на Вячеслава и других друзей. Я опять не пойду» (Блок, ЗК, 203). Вероятно, Ахматова была приглашена на этот обед в числе «других друзей» (не случайно она указала точный адрес квартиры Недоброво) и рассчитыва­ла встретить там Блока. Последний же не только не хотел встре­чаться с Вячеславом Ивановым, но и остался совершенно рав­нодушен к возможности увидеть Анну Ахматову.

Н. В. Недоброво, увлеченный Ахматовой, в письме от 27 ап­реля 1914 года писал своему другу Б. В. Анрепу, что ее внеш­ность «настолько интересна, что с нее стоит сделать и леонардовский рисунок и генсборовский портрет маслом, а пуще всего, поместить ее в самом значащем месте мозаики, изобра­жающей мир поэзии»17. Эмоциональность этой характеристи­ки легко оценить, если иметь в виду, что она дается эстетом и «аристократом до мозга костей» (Лукницкий-2, 218). Что же касается отношения Аматовой к Н. В. Недоброво, то оно запе­чатлено в ее мартовском стихотворении 1914 года:
Чернеет дорога приморского сада,

Желты и свежи фонари.

Я очень спокойная. Только не надо

Со мною о нем говорить.

Ты милый и верный, мы будем друзьями...

Гулять, целоваться, стареть...

И легкие месяцы будут над нами,

Как снежные звезды, лететь.
Героиня этих стихов предупреждает «милого и верного» че­ловек о том, что они будут только «друзьями», поскольку между ними стоит третий, о ком не надо говорить. Биографически этот третий — Блок, с которым Н. В. Недоброво вместе кончал курс в университете и о котором, естественно, не мог не заво­дить разговор. Дружба с Николаем Владимировичем была для Ахматовой спасительной гаванью на фоне катастрофических отношений с Блоком, о чем она сама писала все в тот же кри­зисный для себя июль 1914 года:
Целый год ты со мной неразлучен,

А как прежде и весел и юн!

Неужели же ты не измучен

Смутной песней затравленных струн,-
Верно, мало для счастия надо

Тем, кто нежен и любит светло,

Что ни ревность, ни грусть, ни досада

Молодое не тронут чело.
Тихий, тихий, и ласки не просит,

Только долго глядит на меня

И с улыбкой блаженной выносит

Страшный бред моего забытья.
В этих стихах ее отношения с Н. В. Недоброво запечатлены с замечательной ясностью: его влюбленность, нежность и тер­пеливость — и ее поглощенность «бредом» любовных мук. Ахма­това охарактеризовала все это отношения коротким, но блестя­щим афоризмом: «Н. В. Недоброво — царскосельская идил­лия»18.

Их дружба, впрочем, была идиллией лишь для Ахматовой, но для Н. В. Недоброво она оказалась серьезным испытанием. Ахматова смотрела на него с высоты сложного, мучительного опыта, ощущавшегося ею как преимущество. Вот почему в про­цитированных выше стихах Н. В. Недоброво изображен не толь­ко нежным, но и молодым, хотя был старше ее на 7 лет. Этим же обстоятельством, кстати, позже был поражен и Б. В. Анреп, у которого вырвалась удивленная фраза: «Вам бы, девочка, гри­бы собирать, а не меня мучить» (ЗК, 524).

Она мучила Н. В. Недоброво тем, что не отвечала на его чувство и в стихотворении «Милому» (27 февраля 1915 года) расставила все точки над «i»:
Голубя ко мне не присылай,

Писем беспокойных не пиши...
Эти слова обращены к человеку, которого она ценит за вер­ность и дружбу, но которого не любит:
И отсюда вижу городок,

Будки и казармы у крыльца,

Надо льдом китайский желтый мост.

Третий час меня ты ждешь — продрог,

А уйти не можешь от крыльца...
Интонациями жалости к нему пронизана заключительная строфа стихотворения:
Серой белкой прыгну на ольху,

Ласочкой пугливой пробегу,

Лебедью тебя я стану звать,

Чтоб не страшно было жениху

В голубом кружащемся снегу

Мертвую невесту поджидать.
Лирической героиня этого стихотворения готова скрасить одиночество и тоску влюбленного в нее «жениха», обернувшись белкой, ласочкой или лебедью, но как «невеста» она для него «мертва».

Стоит вчитаться в стихи Н. В. Недоброво, обращенные к Ахматовой (декабрь 1913 года), чтобы услышать в них голос глубокого и неразделенного чувства:
С тобой в разлуке от твоих стихов

Я не могу душою оторваться.

Как мочь? В них пеньем не твоих ли слов

С тобой в разлуке можно упиваться?

<...>

И скольких жизней голосом твоим

Искуплены ничтожество и мука...

Теперь ты знаешь, чем я так томим? –

Ты, для меня не спевшая ни звука.
«Царскосельскую идиллию» разрушило появление Б. В. Ан-репа, с которым Ахматова познакомилась 15 марта 1915 года. Вот как она говорила П. Н. Лукницкому об обстоятельствах это­го знакомства:

«1915, Вербная суббота. У друга — офицер Бор. Вас. Анреп. Импровиз. стихов. Вечер; потом еще два дня. На третий день он уехал. Его провожала на вокзал. Стихотворение в "Белой стае".

Осенью пятнадцатого года приезжал, но не виделся с АА.

Следующая встреча в конце января шестнадцатого года, ян­варь-февраль. Обеды в ресторанах, возил, катался. (Приехал так: телефон друга, пришли. 10 марта — "Pirato" и по дороге назад — стихотворение. Отъезд в Лондон. Письмо, открытка. Осень шестнадцатого года — приезд, встреча на вокзале... 3 фев­раля 1917 г. приезд из Лондона. Уехал опять. Приехал в октяб­ре семнадцатого года, уехал за несколько дней до Октябрьской революции. Пришел проститься, не застал»
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

«Мы на сто лет состарились » iconАтоми Каратель Когда умрешь, ничего не должно болеть. А я умер. Почему...
Как, оказывается, хуево на том свете. Точнее, теперь это "этот" свет. Точнее, тьма. Еще столько же, или втрое больше
«Мы на сто лет состарились » iconСтанций технического обслуживания
Сто от автотранспортного предприятия состоит в том, что заезды на сто носят вероятностный характер. Для сто программа по всем видам...
«Мы на сто лет состарились » iconБхарадваджа сказал
Дваждырождённые перестали принимать пищу и сто божественных лет (только) воздух пили
«Мы на сто лет состарились » iconЧарльз Сперджен умер сто лет назад: почему же мы читаем его проповеди сегодня?
Помещение, рассчитанное на тысячу мест, было заполнено лишь на четверть. Однако не прошло и двух лет, как оно стало слишком маленьким,...
«Мы на сто лет состарились » iconOcr spellcheck by HarryFan, 17 August 2000
Македонию, где встречается с будущим завоевателем Александром и его учителем Аристотелем. Александр умер на пятнадцать лет позже;...
«Мы на сто лет состарились » iconМистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились...
Мистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились вместе в Чартерхаузе – кажется, сто лет назад. И, трудно себе представить,...
«Мы на сто лет состарились » iconИтоги открытого краевого конкурса школьных проектов по энергоэффективности...
Байкалова Альбина, 8 лет, Овсянникова Вероника ( 11 лет), Примаченко Настя (10 лет), Башков Ваня (7 лет), Палей Вова (9 лет), Купера...
«Мы на сто лет состарились » icon17); и было дней Иакова, годов жизни его, сто сорок семь лет (147
В прошлой проповеди я обещал вам привести доказательства, что Иакову было 70 лет, когда он женился. Я думаю, вам это будет тоже очень...
«Мы на сто лет состарились » iconСто лет лжи и насилия
В наш век тотальной лжи, захлестнувшей мир, «порочные поль- зуются большими милостынями; малоталантливые занимают высокое положение,...
«Мы на сто лет состарились » iconУрок во всём его многообразии и во всех разновидностях необычайно...
Урок во всём его многообразии и во всех разновидностях – необычайно сложное педагогическое явление. О сложности его можно судить...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница