«Мы на сто лет состарились »




Название«Мы на сто лет состарились »
страница1/10
Дата публикации22.02.2013
Размер1.02 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Глава третья

«Мы на сто лет состарились...»

1
Между «Четками», вышедшими весной 1914 года, и «Бе­лой стаей», увидевшей свет осенью 1917-го, произошли собы­тия, резко изменившие жизнь всей России. В 1963 году Ахма­това вспоминала о выходе «Четок» так: «Книга вышла 15 мар­та 1914 г. ст<арого> ст<иля>, и жизни ей было отпущено при­мерно 6 недель. В начале мая петербургский сезон начинал замирать, все понемногу разъезжались. На этот раз расстава­ние с Петербургом [было] оказалось вечным. Мы вернулись не в Петербург, а в Петроград, из 19 в. сразу попали в 20-ый, все стало иным, начиная с облика города» (ЗК, 376). Причиной, по которой Петербург превратился в Петроград, была Первая ми­ровая война, с которой, как не раз говорила Ахматова, начался «настоящий двадцатый век».

После мимолетной встречи с Блоком на станции Подсол­нечная, в слепневском уединении, Ахматова пишет несколько стихотворений, в которых возникает ситуация прощания двух людей, принимающих сознательное решение расстаться друг с другом. В «Завещании», датированном 13 июля 1914 г., лири­ческая героиня, сознавая «паденье» своей звезды, символиче­ски передает некоей «наследнице» все главные ценности соб­ственной жизни, важнейшей из которых является «нежность жгучая любовника»:
Мое наследство щедрое храня,

Ты проживешь и долго, и достойно.

Все это будет так. Ты видишь, я спокойна.

Счастливой будь, но помни про меня.
19 июля пишется стихотворение, герой которого вручает своему «счастливому наследнику» завещание — и этим «заве­щанием» оказывается женщина:
Подошла. Я волненья не выдал,

Равнодушно глядя в окно.

Села, словно фарфоровый идол,

В позе, выбранной ею давно.

<...>

Улыбнулся опять собеседник

И с надеждой глядит на нее...

Мой счастливый, богатый наследник,

Ты прочти завещанье мое.
Эта коллизия полностью соответствует эпиграфу из Бара­тынского, позже предпосланному в сборнике «Из шести книг» (1940) к разделу «Из книги «Четки»»:
Прости ж навек! Но знай, что двух виновных,

Не одного найдутся имена

В стихах моих, в преданиях любовных.
Совершенно очевидно, что начатая по возвращении в Слеп-нево в июле 1914 года поэма «У самого моря» тоже имела не­посредственное отношение к Блоку. По собственному призна­нию, Ахматова тогда написала около 150 строк, а остальное дописывалось осенью в Царском Селе. Ритмическим источни­ком поэмы стало первое стихотворение из цикла Блока «Вене­ция», опубликованное в майской книжке журнала «Русская мысль». В рабочей тетради Ахматовой сохранилась запись:

«А не было ли в "Русской мысли" 1914 <года> стихов Бло­ка. Что-то вроде:
О... парус вдали

Идет... от вечери

Нет в сердце крови

стеклярус

на шали.
С ней уходил я в море,

С ней забывал я берег.

(Итал<ьянские> стихи).
Но я услышала:
Бухты изрезали...

Все паруса убежали в море»

(СС-6, 3, 475).
Алла Марченко предположила, что «весенние номера "Рус­ской мысли"» с «морскими стихами Блока» привез ей в Киев Н. В. Недоброво1. Но «Русская мысль» могла быть куплена ею как в Киеве, так и проездом в Москве (вряд ли ее выписывали в Слепневе). Ахматову не могло не поразить, что именно в Слепневе два года назад летом она написала стихотворение с точно таким же названием — «Венеция» («Золотая голубятня у воды...»). Послужило ли это толчком к работе над поэмой «У самого моря», мы уже не узнаем, да это и неважно.

Героиня поэмы — «дикая девочка» водит дружбу с рыбака­ми, и в нее влюблен «сероглазый мальчик», который хочет же­ниться на ней. Но она мечтает о «царевиче», предсказанном ей цыганкой:
«Знатного гостя жди до Пасхи,

Знатному гостю кланяться будешь;

Ни красотой своей, ни любовью, —

Песней одною ты гостя приманишь».
Наконец, в бухту влетают две яхты, первой из которых («самой веселой, крылатой») правит царевич. Однако яхта царевича раз­бивается о камни, а сам он умирает на Пасху, так и не услышав «песни», которой собиралась «приманить» его героиня:
Слышала я — над царевичем пели:

«Христос воскресе из мертвых», -

И несказанным светом сияла

Круглая церковь.
Кроме ритмических перекличек с «Венецией» Блока, в по­эме Ахматовой угадываются связи со стихотворением «Девуш­ка пела в церковном хоре...»: «В нижней церкви служили мо­лебны / О моряках, уходящих в море» (Ахматова); «О всех, кораблях, ушедших в море, / О всех, забывших радость свою» (Блок). Но главное заключалось в метафорическом сюжете поэ­мы: ее героиня навсегда утрачивает «царевича» и одновременно испытывает сильнейшее чувство вины перед «сероглазым маль­чиком». Ахматова позже призналась: «Гум<илев> очень любил мою поэму и просил, чтобы я посвятила ее — ему» (СС-6, 3, 476). Она не могла выполнить эту просьбу, поскольку «цареви­чем» в поэме являлся не он.

Поэма «У самого моря» дает возможность правильно по­нять загадочное стихотворение Ахматовой — «Побег» (июнь 1914), в котором изображается бегство лирической героини с таинственным возлюбленным из Петербурга на взморье:
«Что ты делаешь, ты безумный!» -

«Нет, я только тебя люблю!

Этот ветер — широкий и шумный,

Будет весело кораблю!»
Горло тесно ужасом сжато,

Нас в потемках принял челнок...

Крепкий запах морского каната

Задрожавшие ноздри обжег.
«Скажи, ты знаешь наверно:

Я не сплю? Так бывает во сне...»

Только весла плескались мерно

По тяжелой невской волне.
Обессиленную, на руках ты,

Словно девочку внес меня,

Чтоб на палубе белой яхты

Встретить свет нетленного дня.
Это — сон о «царевиче», увозящем лирическую героиню на «бе­лой яхте» в «свет нетленного дня».

27 апреля 1915 года Ахматова послала Блоку отдельный оттиск поэмы «У самого моря» из журнала «Аполлон» с над­писью: «Александру Блоку — Анна Ахматова. 27 апреля 1915. Царское Село». Блок не мог не понять, кому предложена роль «царевича» из снов и мечтаний «дикой девочки», выросшей «у стен древнего Херсонеса» (как однажды аттестует себя Ахма­това в одном из писем — СС-6, 3, 474). Видимо, поэтому он ответил Ахматовой только 14 марта 1916 года. Правда, В. М. Жирмунский предположил, что это она задержала отправ­ку поэмы, тогда как он написал ей сразу же «и с видимой сим­патией»2. Однако колебалась ли Ахматова почти год в отсылке надписанного оттиска или затягивал с ответом Блок — в любом случае это свидетельствует о том, что за внешней сдержанно­стью их поведения таилась очень напряженная коллизия.

От поэмы Блок отделался вполне дежурным комплиментом, суть которого сводилась к тому, что в стихах Ахматовой «много такого — отрадного, свежего, как сама поэма», а «сама поэма» — «настоящая». Но не удержался и проговорился о том, как раздражила его метафорическая подоплека самого сюжета: «не надо мертвого жениха, не надо кукол, не надо "экзотики", не надо уравнений с десятью неизвестными; надо еще жестче, неприглядней и больнее». Правда, в конце письма он вернулся к тону светской любезности, гася очередную эмоциональную вспышку «женоненавистничества», неуместную в письме, адре­сованном женщине, и посоветовал: «Будьте здоровы, надо ле­читься» (Блок, 8, 459).

Ахматовой было трудно пережить это обидное письмо. Глу­боко выстраданное Блок воспринимал как «экзотику» и «урав­нение с десятью неизвестными». Отголосок этой давней обиды ясно слышится в одном из ее поздних «блоковских» стихотво­рений:
... А там, между строк,

Минуя и ахи и охи,

Тебе улыбнется презрительно Блок...
Презрение к «общеженскому», действительно, вычитывается «между строк» блоковского письма, и это оставило в душе Ахма­товой глубокий, незаживающий след. Алла Марченко, обратив внимание на то, что Ахматова подарила Анатолию Найману оттиск поэмы «У самого моря» 23 апреля 1965 года, заметила: «Между тем подарок сделан через пятьдесят лет после того, как точно такой же экземпляр был отправлен Блоку. Феноме­нальная память Ахматовой ошиблась с незабвенным юбилеем — "опять подошли незабвенные даты" — всего на четыре дня! Дар­ственная надпись Блоку, как выяснили архивисты, помечена 27 апреля 1915 года»3.

С Блоком у Ахматовой были связаны именно апрельские даты — первое знакомство в Академии стиха в 1911 году, Верб­ная Суббота 1913 года, посылка поэмы в 1915 году. А, кроме того, именно 23 апреля было датировано ее первое стихотворе­ние, обращенное к Блоку. Но какой символический смысл она вложила в дарственную надпись Анатолию Найману, в конце концов, так и останется неизвестным.

Начавшаяся война переводила внутренний разговор Ахма­товой с Блоком в совершенно иную плоскость. Это хорошо видно по истории создания лирического диптиха «Июль 1914». Ахматова начала писать его 11 июля — на следующий день пос­ле приезда в Слепнево. В нем уже тогда заявила о себе лири­ческая манера «новой Ахматовой», выразившаяся в высоком риторическом строе стиха и обилии библеизмов:
Пахнет гарью. Четыре недели

Торф сухой по болотам горит.

Даже птицы сегодня не пели,

И осина уже не дрожит.
Стало солнце немилостью Божьей,

Сушит реку, спалило траву.

Приходил одноногий прохожий

И сказал: «Отойдешь к Покрову!»
Богородица белый расстелет

Над скорбями безгласными плат.

Это счастье со мною разделит

Мой единственный ласковый брат.
Если учесть календарную ориентированность лирического мышления Ахматовой, то, разумеется, она прекрасно знала, что праздник Покрова на Руси связан с символикой свадьбы и бра­ка, наглядно отраженной в известных пословицах: «Батюшка-Покров! покрой землю снежком, а меня, молоду, женишком! Придет Покров, девке голову покроет». «Непарность» девуш­ки, оставшейся на Покров без жениха, была довольно мрачной приметой: «Не покрыл Покров, не покроет и Рождество»4. Ахматовское «отойдешь к Покрову» означало замену брачной сим­волики символикой смерти. Это была ее личная эсхатология, или, как выразился однажды Андрей Белый, «частный Апока­липсис».

Но когда 20 июля в Слепнево пришла весть о начавшейся войне, стихотворение в своем окончательном виде приобрело совершенно иной характер — «одноногий прохожий» пророчествовал о судьбе страны:
«Сроки страшные близятся.

Скоро Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

Только нашей земли не разделит

На потеху себе супостат:

Богородица белый расстелет

Над скорбями великими плат».
Этими стихами Ахматова подключалась к тому эсхатоло­гическому настрою, который внес в русскую поэзию симво­лизм и, в частности, Блок. Позже она будет неоднократно срав­нивать Блока с пророком Исайей, а в набросках автобиогра­фии напишет: «И Александр Блок пророчествовал в стихах "О если бы знали, дети, вы холод и мрак грядущих дней"» (ЗК, 442). Блоковского стихотворения «Голос из хора» Ахматова в 1914 году знать не могла, поскольку оно было опубликовано только в 1916-м, зато она, без сомнения, помнила другое сти­хотворение — «Гамаюн, птица вещая», вошедшее в цикл «Ante lucem» («Книга первая»). «Глад, и трус, и мор» в ахматовском стихотворении выглядят едва ли не цитатой из Блока:
Вещает иго злых татар,

Вещает казней ряд кровавых,

И трус, и голод, и пожар...
Ахматова совпадала с Блоком в остром ощущении роковых минут русской истории. Это хорошо видно по второй части стихотворения «Июль 1914»:
Низко, низко небо пустое,

И голос молящего тих:

«Ранят тело твое пресвятое,

Мечут жребий о ризах твоих».
Существует внешне точный, но на самом деле дезориенти­рующий комментарий к этой строфе, в котором утверждается, что здесь цитируется стих 19 из 21 Псалма Давида: «Делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий» (СС-6, 1, 789)5. Но так как в Псалтири нет «пресвятого тела», которое «ранят», то совершенно очевидно, что Ахматова цити­рует не двадцать первый Псалом, а соответствующее место из Евангелия от Иоанна:

«Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и раз­делили на четыре части, каждому воину по части, и хитон; хи­тон же был не сшитый, а весь тканый сверху.

Итак сказали друг другу: не станем раздирать его, а бросим о нем жребий, чей будет, — да сбудется реченное в Писании: "разделили ризы Мои между собою и об одежде Моей бросали жребий" (Псал. 21,19). Так поступили воины» (Ио. 19, 23-24).

В полном соответствии с Евангелием одежды («ризы») с распятого тела разыгрываются чужими воинами, но у Ахматовой это ризы не Христа, а Богородицы, поскольку речь идет о России, обреченной на крестные муки. Соответственно, «бого­родичные» черты проявляются в облике ее лирической герои­ни. Это хорошо заметно в стихотворении 1915 года «Молитва»:
Дай мне горькие годы недуга,

Задыханья, бессонницу, жар,

Отыми и ребенка, и друга,

И таинственный песенный дар –

Так молюсь за Твоей литургией

После стольких томительных дней,

Чтобы туча над темной Россией

Стала облаком в славе лучей.
Известно, насколько эти стихи шокировали Гумилева, ко­торый, по свидетельству Ирины Одоевцевой, назвав молитву Ахматовой «чудовищной», недоуменно констатировал: «Она просит Бога убить нас с Левушкой»6. Буквальное прочтение «Молитвы» и впрямь провоцирует увидеть ее «чудовищной», но адекватное прочтение здесь возможно только в евангель­ском контексте. Ведь Богородица, жертвуя сыном, являет со­бой высочайший пример утверждения в вере.

Если в любовно-психологической лирике «Вечера» Ахма­това развивала возможности поэтического слова, открытые Ин­нокентием Анненским (интонационно-речевая основа стиха, перенос эмоционального состояния на вещи и, как следствие этого, психологизация предметного мира), то в стихах «Белой стаи» опыт автора «Тихих песен» и «Кипарисового ларца» ока­зался невостребованным. В лирике Анненского (за некоторы­ми исключениями, вроде «Старых эстонок», «Петербурга» и «Песен с декорацией»), отсутствовала соотнесенность личной жизни с событиями большого исторического масштаба, о чем Ахматова хорошо сказала в посвященном ему стихотворении «Учитель»:
А тот, кого учителем считаю,

Как тень прошел и тени не оставил,

Весь яд впитал, всю эту одурь выпил...
Ахматова хлебнет этой «одури» сначала в 1920-е годы, ког­да ее перестанут печатать в течение почти пятнадцати лет, а затем — после известного постановления 1946 года, за которым потянутся годы «скуки, страха и пустоты». Только тогда она в полной мере почувствует, что героизм Анненского заключался в мужестве жить жизнью рядового большинства, ничем не поступаясь из своего уникального и сложного духовного мира. Тяга Анненского к античному мифу и драме была интеллекту­альной компенсацией «бессобытийности» 1880-1890-х годов, в которые ему выпало жить. Вот почему ранняя лирика Ахмато­вой, глубинно перекликаясь с его статьями об античности, лишь в очень узком диапазоне соприкасалась с его стихами. В деся­тые годы для нее куда важнее был блоковский опыт построе­ния исторически и культурно значимого сюжета из материала личной жизни.

Осип Мандельштам однажды с удивительной точностью определил отношение Ахматовой к истории: «Она — плотояд­ная чайка, где исторические события — там слышится голос Ахматовой. И события — только гребень, верх волны: война, революция. Ровная и глубокая полоса жизни у нее стихов не дает»7. По степени пронизанности личных, интимно-психоло­гических переживаний токами истории «Белая стая» имеет куда большие схождения с блоковской лирикой, нежели «Четки» — вопреки очевидному различию Ахматовой и Блока на уровне поэтики.

Сэр Исайя Берлин не без удивления вспоминал, как Ахма­това однажды сказала ему, что в мире Чехова «никогда не све­тит солнца, не сверкают мечи». Его поразило, что она, сама того не подозревая, процитировала ирландского поэта и драма­турга У. Б. Йейтса, который однажды сказал: «Чехов ничего не знает о жизни и смерти <...>, он не знает, что подножие небес полно лязгом скрещивающихся мечей»8. Берлин понимал, что совпадение с У. Б. Йейтсом9 случайно, но вряд ли догадывался, что «мечи» пришли к Ахматовой из блоковского цикла «На поле Куликовом», герой которого слышит, как «за ветром взы­вают мечи».

Ахматова, безошибочно чувствовала, как сильна в Блоке стихия героического и столь же безошибочно поняла, что это — надломленный и обессиленный героизм врубелевского Демона. Мировая война объективно сблизила творческие позиции Ахма­товой и Блока, но и в не меньшей степени заострила разницу между ними, поскольку перед лицом массовых жизней и смер­тей романтическая позиция выявляла свои слабые и даже ущерб­ные стороны.

В стихах Ахматовой 1914-1915 годов стремительно расши­рилось пространство, которое еще совсем недавно было огра­ничено средой интерьера. В июле 1915 года она послала Гуми­леву стихотворение «Ведь где-то есть простая жизнь и свет...», которое кончалось следующими строками:
Но ни на что не променяем пышный

Гранитный город славы и беды,

Широких рек сияющие льды,

Бессолнечные, мрачные сады

И голос Музы еле слышный.
Пораженный Гумилев в ответ писал: «<...> Только (это не) описка? "Голос Музы еле слышный...". Конечно, "ясно или внят­но слышный" надо было сказать. А еще лучше "так далеко слыш­ный"»10. Он не понял выразительности короткого слова «еле», говорящего о чудовищных размерах пространства, в котором «с налету ветер безрассудный / Чуть начатую обрывает речь...».

Чуть позже в декабрьском стихотворении 1915 года и ве­тер, и пространство конкретизировались «географически»: «А ветер восточный славил / Ковыли приволжских степей». Эти строки как будто несли в себе предчувствие другой, будущей мировой войны, исход которой почти 30 лет спустя решится на «востоке» — в «приволжских степях».

В книге Блока «Стихи о России», вышедшей в мае 1915 года, не случайно так остро и современно прозвучал цикл «На поле Куликовом» с его степной азиатско-русской символикой. Созданный за шесть лет до начала войны, в 1908 году, он вполне органично соседствовал со стихотворением «Петроградское небо мутилось дождем...», написанном в сентябре 1914 года. Русская рать, готовящаяся к встрече с врагом на берегах Не-прядвы, и безымянная масса в серых шинелях, запевающая «Варяга» и «Ермака», представали гранями единого образа — трагического и кровавого русского «степного пути». Пятью годами позже в «Скифах» Блок воспоет степной, «евразийский» ресурс России перед лицом угрожающего ей Запада.

И когда в стихотворении 1917 года, обращенном к Б. В. Ан-репу, Ахматова напомнит своему адресату, «как поклялся он беречь свою восточную подругу», то изнутри любовной колли­зии неожиданно возникнет историософская оппозиция «вос­ток-запад». Лирическая героиня Ахматовой ощущает свою не­разрывную связь со «степной», «восточной» страной, тогда как ее адресат окажется человеком «запада».

Одним из важнейших событий ее жизни стала еще одна неожиданная встреча с Блоком 5 августа 1914 года: «А вот мы втроем (Блок, Гумилев и я) обедаем (5 августа 1914 г.) на Царскосельском вокзале в первые дни войны (Гумилев уже в сол­датской форме). Блок в это время ходит по семьям мобилизо­ванных для оказания им помощи. Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: "Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев"»
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Похожие:

«Мы на сто лет состарились » iconАтоми Каратель Когда умрешь, ничего не должно болеть. А я умер. Почему...
Как, оказывается, хуево на том свете. Точнее, теперь это "этот" свет. Точнее, тьма. Еще столько же, или втрое больше
«Мы на сто лет состарились » iconСтанций технического обслуживания
Сто от автотранспортного предприятия состоит в том, что заезды на сто носят вероятностный характер. Для сто программа по всем видам...
«Мы на сто лет состарились » iconБхарадваджа сказал
Дваждырождённые перестали принимать пищу и сто божественных лет (только) воздух пили
«Мы на сто лет состарились » iconЧарльз Сперджен умер сто лет назад: почему же мы читаем его проповеди сегодня?
Помещение, рассчитанное на тысячу мест, было заполнено лишь на четверть. Однако не прошло и двух лет, как оно стало слишком маленьким,...
«Мы на сто лет состарились » iconOcr spellcheck by HarryFan, 17 August 2000
Македонию, где встречается с будущим завоевателем Александром и его учителем Аристотелем. Александр умер на пятнадцать лет позже;...
«Мы на сто лет состарились » iconМистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились...
Мистер Грейп решил навестить своего старого приятеля. Они учились вместе в Чартерхаузе – кажется, сто лет назад. И, трудно себе представить,...
«Мы на сто лет состарились » iconИтоги открытого краевого конкурса школьных проектов по энергоэффективности...
Байкалова Альбина, 8 лет, Овсянникова Вероника ( 11 лет), Примаченко Настя (10 лет), Башков Ваня (7 лет), Палей Вова (9 лет), Купера...
«Мы на сто лет состарились » icon17); и было дней Иакова, годов жизни его, сто сорок семь лет (147
В прошлой проповеди я обещал вам привести доказательства, что Иакову было 70 лет, когда он женился. Я думаю, вам это будет тоже очень...
«Мы на сто лет состарились » iconСто лет лжи и насилия
В наш век тотальной лжи, захлестнувшей мир, «порочные поль- зуются большими милостынями; малоталантливые занимают высокое положение,...
«Мы на сто лет состарились » iconУрок во всём его многообразии и во всех разновидностях необычайно...
Урок во всём его многообразии и во всех разновидностях – необычайно сложное педагогическое явление. О сложности его можно судить...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница