Пролог




НазваниеПролог
страница1/8
Дата публикации15.11.2013
Размер1.63 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Философия > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8
ТАЙНА БАШНИ ТИШИНЫ

Я мечтою ловил уходящие тени,

Уходящие тени погасавшего дня,

Я на башню всходил, и дрожали ступени,

И дрожали ступени под ногой у меня.

(Константин Бальмонт)
ПРОЛОГ
Мне всегда казалось, это правда — что человек может привыкнуть ко всему. Но когда я шел по мощеным брусчаткой улицам, заполненным клубящимся туманом, к Башне Тишины, я понял, что есть вещи, к которым я не смог бы привыкнуть никогда.
Ребенком я любил размышлять о далеких сказочных странах, других людях, живущих по другим законам в других домах, построенных по другим правилам, и мои размышления всегда были от первого лица. Я всегда мог вообразить себя живущим там, среди тех людей, и, в общем, хорошо там себя чувствующим. В моих фантазиях не существовало ни языковых барьеров, ни культурного различия, а я сам вел себя как сверхчеловек, способный за считанные минуты выучить и понять все что угодно.

И я часто переносился из одного места в другое — из хорошего в еще более хорошее, из далекого в еще более далекое. Мне везде было место, везде, в любых декорациях мне было одинаково хорошо.
Но когда я шел к Башне и чувствовал, какие эти камни у меня под ногами настоящие, я вдруг впервые в жизни понял, почему мои мечты останутся мечтами.

Мечтатель относится к окружающей действительности как к картине, которую легко выбросить и нарисовать другую. Но это не так, и каждый элемент этой действительности на самом деле чудовищно материален. Каждый влажный от тумана скользкий камень у меня под ногой не был плодом моего воображения. Он был настолько реален, что не оставлял никаких надежд более от него избавиться, тем более, силой мысли. И, к тому же, я понял, что я так привык к этим камням под ногами, что на самом деле, положа руку на сердце, не хотел бы ходить ни по чему другому. Мне надо было смириться с мыслью, что единственное место, где мне комфортно, и где я смог бы ощущать себя дома — это мой родной город. Мой родной, состоящий из камней и железа, со всеми достоинствами и недостатками, со всей общественной моралью и витиеватой историей город.
И еще я подумал вот о чем: зачастую увидеть очевидные вещи — сложнее, чем вещи скрытые.

Я родился в Железном городе, и многое стало для меня само собой разумеющимся. Я знал, что недалеко от центра города стоит очень высокая и древняя башня. С самого детства мне, как и всем детям, внушались какие-то словесные штампы относительно того, кому она принадлежала, и почему она стоит до сих пор, хотя ее хозяина давно нет в живых. И с тех пор это не пересматривалось, и я перестал удивляться Башне, как я не удивлялся тому, что улицы до сих пор мостят брусчаткой.
И только под воздействием внешних обстоятельств — встряски, которую я сам себе устроил в этот день — я вдруг посмотрел на мир вокруг и удивился. Удивился тому, чему уже давно надо было удивиться. Эта башня, которую я видел каждый день своей жизни. Эта башня — сколько в ней тайн! И таинственность все увеличивалась по мере того, как я приближался к ней. Увеличивалась с каждым шагом, с каждым камнем под ногой и с каждым клоком тумана, в который я погружался.
С другой стороны, если долго находишься во власти каких-то сложных сюрреалистических мыслей и эмоций, реальность может оказаться жестоким ударом.

Охрана. Не будет ли там охраны? Это было бы ужасно, если б я протянул руку, чтобы открыть дверь тайны, а из-за плеча раздался голос дружинника: «Что вам нужно?». Это будет ужасно, и не потому, что я бы не знал, что ответить, или мне это грозило бы неприятностями — а потому что грезы были бы разрушены действительностью.
В моих грезах, впрочем, если честно сказать, не было ничего особенно приятного, и я сам виноват в том, что загнал себя в тупик, из которого теперь приходится выбираться. Все мои идеи насчет Золотого Города были, в сущности, моим личным делом, и моей бедой, из которой мне никто не может хотеть помочь выбраться. Вероятно, будет даже лучше, если какой-нибудь дружинник меня остановит. Это избавило бы меня от необходимости встретиться лицом к лицу с неизвестностью, вдобавок, в полном одиночестве, когда некому ни помочь, ни подсказать.
Туман становился все более густым, и я чувствовал себя на этих улицах, будто ребенок, который играет, лазая под сваленной в кучу на время ремонта мебелью. Вроде все было родным и знакомым, но оно стало видеться с неожиданных ракурсов, расстояния стали будто больше и преодолевать их стало будто сложнее. С такими мыслями я, кутаясь в плащ, дошел до Базарной площади, от которой шли в разные стороны еще улицы. Я никогда не пытался их пересчитать, но сейчас, когда из-за тумана они почти перестали быть видны, и я стал достраивать их в своем воображении, вспоминая, какая куда ведет, я выяснил, что их — пять. Вместе с той, по которой я шел — шесть. Как лапы гигантской мухи они торчали во все стороны, а ее туловище, покрытое травой и деревьями, находилось в центре, словно приклеенное к мостовой и поэтому не могущее больше взлететь.

Два раза в неделю торговцы изо всей округи съезжались сюда со своим товаром. Иногда здесь играли музыканты.

Это была вторая по размеру и по важности для жизни города площадь после Императорской площади, но в тумане без единого человека она выглядела чужой и странной, будто из зазеркалья.
Я сделал полукруг, обходя площадь, чтобы не мочить ноги, идя напрямую по траве. Еще два квартала, и я подошел к своей цели.

Башня была окружена маленьким газоном, огороженным низенькой оградкой, как в парке. Дорожка, ведущая к дверям, основательно заросла травой, и было ясно, что по ней давно никто, во всяком случае, часто, не ходит. Двери были сделаны из добротного дерева, и доски были соединены между собой железными прутьями, которые делали издалека эту дверь похожей на дверь церкви, которую я когда-то видел за Стеной.
Я помедлил немного и подошел. Я дотронулся рукой до деревянных досок. Они были такими настоящими — такими же настоящими, какими я чувствовал камни мостовой под ногами, но даже более — это невозможно передать словами. Я стал думать о том, могла ли такая дверь быть в моей башне, в которой я жил. Тут я услышал отдаленный звук, похожий на ворчание какого-то зверя. Неужели все-таки охрана? В тот момент сама мысль, что Башню кто-то может охранять, показалась дикой. Я отступил на шаг от двери и прислушался. Звук повторился. К моей радости, он не приблизился. И, вне всякого сомнения, он шел сверху.

Я еще раз прислушался. Сверху донеслось ворчание, потом шелест, и все смолкло.

Птицы.

Раньше я не слышал этих звуков. Обычно — когда в городе не такая ненастная погода и на улицах много людей — так шумно, что их невозможно услышать. Да и я никогда не подходил так близко к башне. Конечно, это были птицы. Мне хотелось узнать, какие, но над головой я не видел ничего, кроме белесых хлопьев тумана на сером фоне неба.
Когда-то именно о такой башне я мечтал. Со всей силой, с которой может мечтать ребенок. В моих мыслях моя башня всегда купалась в лучах восходящего солнца, и всем своим видом символизировала счастье и безмятежную жизнь. Надо было только немного постараться для этого — совсем чуть-чуть. Полюбить все ценности нашего общества, полюбить ненавистную работу на рудниках, и перспективы — согласно тому, что говорили нам наши наставники — открывались самые блестящие. Однако очень быстро оказалось, что это иллюзия, и что получить именно блестящие перспективы, выделяясь, таким образом, из массы, очень сложно — не по каким-то принципиальным, но по чисто количественным причинам. Сначала — когда человек впервые определяет себе планку положения в обществе, которого он хочет достичь — ему кажется, что достичь этой цели очень легко. Потом он начинает свой путь роста, и очень быстро его охватывает мысль о том, не определил ли он эту планку слишком высоко. Думает и так и этак — нет, все нормально. Планка определена чуть выше среднего — все живут как-то, а я хочу чуть-чуть лучше. Это же несложно! Но это оказывается сложно, и истинная причина сложности этого заключена не в человеке, а в обществе, которое, состоя из таких же людей, к чему-то стремящихся, выработало этот средний уровень. Не потому что этот уровень какой-то качественно особенный — нет — просто это тот максимум, которого смогло добиться большинство людей. Это голая статистика, и этот уровень тем прочнее и непоколебимей, чем больше людей составляют общество.
Но я не смог полюбить ни работу, ни общественную мораль. Если быть честным, то я ничего не смог сделать полезного с точки зрения общества. Кое-как продравшись через детство и юность, я получил именно то, что заслужил — серую жизнь простого обывателя. И мой дом трудно вообще назвать башней, не говоря уж о самой высокой башне в городе.
Впрочем, в глубине души я был доволен этим. Мое недовольство, если оно вообще и было, было только внешним. Где-то в глубине я радовался тому, что моя жизнь находится в гармонии с моим сознанием, и мне не приходится каждый день переступать через себя в угоду обществу всего лишь ради какого-то привилегированного к себе отношения.
Только в тот момент, стоя перед дверью Башни Тишины и ощупывая ее потемневшие от времени доски, я понял, что все мечты о собственной башне были мне привнесены, и все мои истинные желания всю жизнь оставались от меня самого скрыты, и остаются скрыты до сих пор.
«Жизнь прошла зря!» — сказал я вслух и засмеялся, поняв, что это неважно. Даже если весь мир считает иначе, я знаю, что моя жизнь прошла ничуть не зря. Иначе бы я не был сейчас здесь, и не стремился узнать тайну Башни Тишины. Однако, меня заняла эта мысль, и я не спешил пытаться открыть дверь. Я знал, что когда я войду — если я войду — то будет уже поздно, и для раздумий времени больше не будет. Моим решением было пойти куда-нибудь, посидеть немного и собраться с мыслями.
Я двинулся по улице в поисках кафе, которое вскоре нашлось неподалеку от парка принца Александра на первом этаже невысокой башни. Тяжелая застекленная дверь, по бокам — два постриженных шариками куста в кадках; с листьев этих кустов капала влага. Я толкнул дверь и вошел. За начищенной до блеска железной барной стойкой стоял высокий смуглый человек и полотенцем протирал бокал. Посетителей в зале не было, если не считать аккуратного человека в костюме и седой пожилой женщины, тоже в костюме, которая сидела за тем же столиком напротив. По позе женщины было видно, что она только что подсела к мужчине, и они пришли в этот ресторан не вместе. На стуле позади нее лежало несколько пакетов, принадлежащих, видимо, ей. Когда я вошел, от сквозняка один из пакетов соскользнул на пол, женщина обернулась на звук, но, не став его поднимать, продолжала что-то увлеченно рассказывать мужчине.

«Это же общеимперская организация!» — донеслось до меня, когда она оборачивалась.

— Не морочь человеку голову! — крикнул женщине бармен.

Тут я подошел к стойке, и бармен мгновенно сменил выражение лица и тон голоса:

— Что вам будет угодно?

Я заказал большой стакан глинтвейна и жареную печенку с картошкой. Пока готовилась еда, я сел с глинтвейном за столик недалеко от входа, чтобы мне не мешала болтовня той женщины, и погрузился в свои мысли.
Я вспомнил себя сидящим на обочине дороги в густой траве. Возле меня справа и слева сидели еще дети — мальчики и девочки, которых я не помнил. Я ни разу на них не взглянул, и с ними не разговаривал. Было лето и сильно парило. Пот стекал по затылку за воротник рубашки — я помнил это ощущение от прилипающей к коже ткани.

Дорога, у которой мы сидели, шла вдоль высокого холма, и другая ее сторона быстро обращалась в крутой обрыв, так что нам открывался прекрасный вид на весь Железный город. Был почти полдень, солнце было высоко, и слепило глаза так, что приходилось постоянно жмуриться. На фоне нестерпимо яркого неба нитью чернела Башня Тишины, а все остальные башни и постройки города казались низенькими-низенькими, подобно газонной траве, среди которой растет дерево. На противоположной обочине дороги спиной к городу и лицом к нам стоял наш наставник. Это был крепкий мужчина лет за пятьдесят с большими седеющими усами, делавшими его похожим на большого и не слишком злого пса. В одной его руке был рюкзак, который безвольно висел, и было видно, что он пуст, а в другой — толстая палка. И, поворачиваясь на четверть оборота и указывая палкой в сторону города, он говорил: «Будете хорошо работать, будет у вас такая же башня». Он имел ввиду, конечно, Башню Тишины.

Другие дети засмеялись.

— Да, пожалуйста, — сказал наставник. Это кто-то из невидимых детей поднял руку, чтобы задать вопрос.

— А почему башня называется Башней Тишины? — спросил звонкий голос. Я не определил, мальчика или девочки.

— Потому что с тех пор, как умер господин Леонард, в этой башне никто не живет, а сносить ее не хотят как городскую достопримечательность, — ответил наставник.
Я очнулся от звуков того, как бармен выталкивал за дверь седую женщину вместе с ее пакетами, а она отбивалась и ругалась. «Я родилась в этом городе!..» — кричала она. Больше я ничего не разобрал, ее саму и ее ругань поглотил туман снаружи.

С кухни в это время вышел худенький молодой человек в переднике — я решил, что, наверное, повар — и вынес мне еду. Я принялся есть, и воспоминания тут же стали рваться.

Ощущение от сидения на траве ушло, и мои мысли стали более рациональными.

Значит, когда я был маленьким, наставник сказал нам, что, если человек будет много работать, у него будет шанс получить такую башню. Я никогда не относился к этому высказыванию критически. Оно всегда было в моей голове, оно видоизменялось по мере моего взросления, но у меня не было до сегодняшнего дня ни малейшего повода извлечь его из глубины памяти и предать холодному анализу. Это же понятно, что прямой пропорции между количеством работы и высотой башни быть не может. Это настолько очевидно, что становится удивительным, как я тогда так легко принял эту фразу наставника. Я принял ее, и стал мечтать иметь такую башню. Все эти годы я жил такой мечтой, которая родилась из заведомо неверного суждения.
Для того, чтобы понять, что нужно сделать, чтобы получить такую башню, как Башня Тишины, надо узнать больше о ее хозяине. А это можно сделать, только войдя внутрь.

Хозяин Башни Тишины — этот господин Леонард — кто бы он ни был, был человеком особенным. Он чем-то качественно отличался от других людей. Я подумал — он мог бы вообще не работать так, как все мы. У него было какое-то особое качество. Причем, какое-то такое качество, которое люди не могли даже толком понять и оценить, раз никто толком не знает про жизнь этого господина… Но, с другой стороны, такое, которое заставило других людей для него эту башню построить.

Вскоре аккуратный мужчина в костюме встал и ушел, и я остался один в зале, предоставленный своим мыслям.

Интересно все-таки, где отец проводил все свое время до ночи? Может быть, он только то и делал, что сидел целыми днями в таких забегаловках с друзьями и пил вино? Мне эта мысль никогда не приходила в голову. Впрочем, я уже никогда не смогу этого проверить.

Но что я знал совершенно точно, так это то, что мне спешить некуда. Я расслабился, и лишь мысленно определил на висевших на стене часах отметку, до которой я могу позволить себе тут просидеть. Горячее вино согрело меня, и я перестал мерзнуть на месте возле входа. Я позволил себе снять плащ, в который поначалу кутался, повесил его аккуратно на вешалку, уселся как можно удобнее и предался воспоминаниям.
Глава 1
Отец обычно уходил после обеда и возвращался домой за полночь. Чаще всего перед тем, как уйти, он пребывал в благостном расположении духа, ходил, перенося разные предметы с места на место по дому, что-то насвистывал в свои рыжие усы, потом умывался, переодевался, брал свою шляпу с пером, прикрывал ей обширную лысину и исчезал до ночи.

Так повторялось изо дня в день, и я настолько привык к этому его распорядку, что у меня и в мыслях не было подробно расспросить его, куда он ходит. Когда я был совсем маленьким, я, конечно, задавал ему этот вопрос. Но он либо не понял моего вопроса, либо я не понял его ответа; может, он специально от него ушел; в любом случае, моя память его реакции не сохранила.

Я же по утрам был всегда на работе на рудниках. Рудники находились в холмистой местности за западной оконечностью Железного города. Как предписывал закон, я проводил там полдня с рассвета и до обеда, обедал я там же вместе со всеми, а потом шел вместе с товарищами домой. Этот закон действовал для всех детей старше семи лет, рожденных в Железном городе, вплоть до их совершеннолетия в восемнадцать. И он не был как-то особо принят а, как и другие законы, составлявшие так называемый «Основной железный кодекс», был дан Железному городу императором в день его основания более пятисот лет назад.

Впрочем, это я знаю сейчас. Тогда, когда я был почти еще ребенком, меня очень мало интересовали законы. Меня интересовали истинные причины: почему именно необходимо тратить столько сил на эту обязательную работу, и что мне светит за нее в будущем. Но никто из взрослых не понимал моих вопросов; вернее, они понимали их, но по-своему. И когда я в десятый раз спрашивал, что мы получим за нашу работу, и мне в десятый раз, уже не зная, как ко мне относиться — как к дурачку, не понимающему простых вещей, или как к целенаправленно изводящему окружающих одним и тем же вопросом гаденышу — отвечали примерно так: «Разве ты до сих пор не знаешь, что чем лучше ты сейчас будешь работать, тем лучше будет потом твой дом? Тем в более высокой башне ты будешь потом жить, и тем лучше к тебе будут относиться другие люди!»

Это-то как раз я выучил уже наизусть. Настоящая суть моего вопроса оставалась без ответа. Да и остается без ответа, в каком-то смысле.

Я взрослел, наблюдал, и надеялся, что когда-нибудь сама окружающая среда даст мне необходимые для понимания жизни данные.

Обычно, когда я возвращался с рудников, отец уже собирался уходить. Поэтому я с ним виделся, в общем-то, очень мало — несколько минут днем в будни, и иногда по выходным. Возможно, именно по этой причине я запомнил отца как веселого жизнерадостного человека, и так сильно обратил внимание на последовавшие перемены.
Однажды днем он не ушел. Он не был, как обычно, довольным и радостным. Вместо этого он, сложив руки на груди, бродил по комнатам, и вид его выражал скорее растерянность.
Я спросил его тогда, что случилось. Он нахмурил лоб еще больше, почесал нос, посопел, и сказал, что думает, как жить дальше. Я понял, что о подробностях лучше не спрашивать.
Мне тогда было лет пятнадцать.
Отец стал много времени проводить дома и откровенно маялся от скуки. Сидел в кресле, лежал на диване, разгадывал кроссворды, а по вечерам иногда заходил в подвал и возился там. Когда я однажды, воспользовавшись его недолгим отсутствием дома, туда заглянул, я обнаружил, что он оборудует себе мастерскую для работы по железу. Что именно он собирался там делать, я тогда не понял, потому что деятельность по переоборудованию подвала продвигалась явно медленно, и, видимо, была отцу даже в некотором смысле в тягость, поскольку лишь в малой степени способствовала избавлению от тяжелых мыслей. Отец стал рассеян, и в его взгляде появилась пустота. Он еще больше растолстел, стал носить штаны на подтяжках, заменив традиционный сотканный из металлических нитей пояс на символическую ничего не поддерживающую нашивку на брюки. Иногда он одевался, спускался на улицу и подолгу разговаривал со всеми соседями, которых встречал.

Он стал справляться о здоровье у госпожи Блюменталь, которая раньше больше всех изводила его своей болтовней о том, что у нее в каком боку кольнуло.

Он гулял в сквере недалеко от дома и часами сидел там на скамейках, читая газеты. Если раньше он читал только одну газету, в которой было больше всяких шарад и смешных историй, чем новостей, то теперь сфера его интересов расширилась — количество регулярно читаемых им газет возросло, как минимум, до трех.

В общем, ничего никому не говоря и ни на что не жалуясь, отец внезапно постарел.
С другой стороны, он стал более рассудительным и неторопливым в своих суждениях. Если его о чем-то спросить, он стал подолгу задумываться над ответами, что выдавало, что мир перестал казаться ему таким простым, каким казался раньше.
Эти изменения в его личности я и решил использовать для того, чтобы рассказать ему о пикнике на холме, и попробовать узнать хотя бы от него побольше про Золотой город и его жителей. Я знал, что если бы я сделал это раньше, отец бы меня просто выбранил, и сказал бы, что «Золотой город — не для тебя». Но его мнение я знал и так; теперь мне нужна были информация.
Когда однажды я возвращался домой с рудников по улице, я увидел, что отец сидит в сквере на скамейке в тени липы и читает газеты. Я зашел домой, поел и переоделся, чтобы сгладить для отца очевидную связь между моей работой на рудниках и моим предстоящим рассказом и вопросами. Потом вышел, и, сделав вид, что я вышел гулять и случайно увидел отца в сквере, подсел к нему на скамейку, и спросил, как дела.

— Мои дела как..? — отец отвлекся от своих газет и впервые в жизни посмотрел на меня совершенно серьезно. — Ты расскажи-ка лучше, как твои дела.

Я засмущался и не знал с чего начать. Я сказал:

— Скажи, а что особенного в Золотом городе?

— Что значит «что особенного»? — не понял отец.

— Ну, почему жители Золотого города так не похожи на нас.

— А с чего ты взял, что они не похожи на нас? В Низком городе одеваются по-другому — это да, — отец смотрел на меня с некоторым подозрением.
Я понял, что отцу лучше всего не знать про то, что я был на празднике у жителей Золотого города. Я ответил ему, что лишь немного поговорил с одним прохожим — жителем Золотого города у нас на рудниках во время перерыва.

— А-а-а... — протянул отец, будто понял что-то особенное. — Да. В Низком городе все по-другому. А что, тебе так интересно, что там?

Отец смотрел на меня спокойно, по-доброму и с каким-то пониманием.

Я замялся, думая, что бы такое ответить на вопрос о причинах моего интереса, но отец продолжил:

— Ну, если ты будешь много работать, то сможешь туда попасть, - сказал он.

Такой ответ стал для меня неожиданностью. Я нахмурился и попытался уточнить мой вопрос:

— То есть, мы работаем. Те, кто много работают, потом выбирают, что получить — высокую башню или поехать в Золотой город?

Такая постановка вопроса заставила нахмуриться теперь уже отца. Он посопел, погрыз губу, и сказал:

— Ну... нет. Тех, кто едет в Низкий город, специально отбирают, если они хотят. Но они должны все равно много работать. Если человек мало работает — что он может получить? — отец развел руками.

— Они должны работать так же как остальные? — я понимал, что мои вопросы звучат наивно, но не имел никакой другой информации, и, следовательно, возможности их как-нибудь по-другому сформулировать.

— Ну да... — отец растерялся. — А как?..

Воцарилась тишина. Отец о чем-то думал, и по его лицу было видно, что он думает не над моими вопросами, а над тем, почему я их задаю. Я поторопился уйти немного в сторону от темы:

— А почему ты его называешь Низким городом? — поинтересовался я.

— Ну, не только я. Его многие так называют.

Я, разумеется, слышал это название, хотя и не часто. На рудниках все называли его Золотым городом. Должно быть, для нас — детей и подростков — в этом названии содержалась какая-то таинственность, фантастичность и романтика. Я слышал всего пару раз на базаре, что люди, когда обсуждают новости, называют Золотой город Низким. И поэтому удивился, когда услышал это от отца.

— В нашем городе все из железа, — сказал отец. — Железо — прочный металл, и мы из него строим высокие башни. А золото — мягкое. Из него высокой башни не построишь. Поэтому в Золотом городе нет высоких домов. Они все низкие. Поэтому и «Низкий город».

Я был разочарован таким объяснением. Но теперь я знал, что думает отец, и, если удастся узнать, что думают другие люди, может быть получится из кусков, как мозаику, собрать истинную картину.
Из всех ребят, с которыми я вместе работал на рудниках, я больше всех общался с Манни. Мы жили с ним, в сущности, недалеко друг от друга, он — немного ближе к восточной части города, я — немного ближе к западной, и его путь домой проходил настолько близко к моему дому, что можно сказать, он каждый день меня провожал.

Мы с ним не были прямо-таки друзьями, но я чувствовал в нем что-то родственное. И он, наверное, это чувство разделял. Я так подозревал, что наши отцы каким-то образом друг с другом знакомы, хотя не понимал, как именно. И в моей памяти даже не отложилось, откуда эта информация вообще взялась. Просто мой отец знал, кто такой Манни, знал, что мы с ним общаемся, и был доволен этим; Манни знал, кто мой отец... а я — ничего не знал.

Когда мы были помладше, большую часть нашего с Манни общения составляли сплетни о наших сотоварищах из нашей группы. Потом мы повзрослели, стали интересоваться противоположным полом, и стали обсуждать, в основном, девочек. Мне эти разговоры особо не нравились, но других общих тем у нас с Манни не было, и я их просто поддерживал, чтобы мы могли хоть как-нибудь общаться; — хотя мне с Мании, по большому счету, не было интересно, у меня не было лучших кандидатов в друзья, чем он, и я старался, таким образом, беречь то, что имею.

Как я уже говорил, друзьями мы не были; я никогда не был в гостях у него, он никогда не был в гостях у меня. Мы даже не знали дней рождения друг друга. Наше общение продолжалось ровно столько же, сколько занимал путь с рудников до моего дома, пока однажды Манни не спросил меня, гулял ли я когда-нибудь за Стеной.

Это было не так уж задолго до того, как мой отец изменил свой образ жизни, и как я стал интересоваться Золотым городом. Всего за год, может, чуть больше, хотя мне сейчас кажется, что между этими событиями прошла целая вечность.

Помню, когда он это спросил, я мгновенно попытался сделать уверенное выражение лица, и ответ «да» уже был готов сорваться у меня с языка, как я осекся, и не позволил себе это сказать. Я усилием воли закрыл рот, и мое «да» застряло в надувшихся щеках. Я признался, что никогда не был за Стеной.

Много сотен лет назад, когда еще не было единой империи, Стена выполняла, как и положено городской стене, функции защиты от кого-то. Потом необходимость в ней исчезла. Частично она стала разрушаться сама, частично ее разобрали, и нам, благодарным потомкам, осталась лишь малая часть этого сооружения. Оставшийся отрезок стены длиной в несколько километров ограничивал город с юга, и территория за стеной, как я в то время думал, уже формально не относилась к городу. Но там тоже жили люди.

В то время я ничего не знал о них. До меня лишь доходили неясные слухи о мужчинах, думающих только о своей внешности, и про женщин, продающих себя на улицах. Эти слухи перемешивались со смехом наших сверстников, и, по сути, единственное, что я знал четко — территория за Стеной — это табу. И вопрос был ли я за Стеной, был сродни вопросу о том, целовался ли я с девочкой. Это был вопрос чести.

Поэтому я удивился, когда Манни просто сказал:

— Я тоже не был. Все хочу как-нибудь сходить.

У меня помутилось в глазах и забилось сердце, хотя для этого пока что не было никаких причин. Должно быть, у людей так происходит всегда, когда их абстрактные представления в один момент рискуют перейти в пространство реального.

Не успел я придти в себя, Манни продолжил:

— Хочешь, пойдем вместе.

Вероятно, мне следовало счесть это предложение знаком большого доверия со стороны Манни и исполниться к нему благодарности; по сути, он предложил мне тогда исполнить мое заветное желание — то, что это мое заветное желание, подразумевалось; это было заветным желанием всех мальчишек нашего возраста. Но таких мыслей у меня в голове в тот момент не было. Честно говоря, у меня в голове не было никаких мыслей, когда я, подражая спокойному будничному тону Манни ответил ему:

— Давай пойдем. Когда?

— Послезавтра утром. Наставник же сказал, что послезавтра его не будет, вместо него будет другой. Тогда мы и уйдем.

Манни имел ввиду, что мы должны будем сбежать с рудников, и мне эта идея была не по душе.

— А почему не после работы? — спросил я.

— Так лучше, потому что на улицах по утрам мало людей.

Я согласился.

Если бы мне эту авантюру предложил кто-то другой, а не Манни, наверное, я бы отказался. Но это самое мое родственное чувство к нему делало наше мероприятие будто надежнее. Должно быть, в подсознании я рассуждал так: раз Манни это предлагает и находит возможным, раз он не боится, что его отец об этом узнает и накажет его — тогда это становится возможным и для меня.

Мое первоначальное волнение прошло, я стал очень спокоен, даже, наверное, слишком. Только мой ум никак не желал успокаиваться, и остаток того дня я провел в размышлениях и фантазиях о том, как мы скроемся с рудников раньше времени и пойдем за Стену. Эти фантазии имели какой-то остросюжетный характер. Мне представлялось, что мы туда пришли, потом нам пришлось от кого-то убегать или скрываться, и это вызывало определенную тревогу.

Я думал обо всех этих вещах так долго, что когда пришел отец, я еще не спал. Я встал из постели, и, сделав намеренно максимально сонный и растрепанный вид, вышел ему навстречу.

— А ты чего не спишь? — спросил отец. Его голос звучал уставшим.

— Да... Услышал, как ты вошел за стеной, — сказал я, стараясь быть максимально естественным. Мне хотелось, чтобы отец решил, что тема Стены пришла мне на ум случайно.

Отец хмыкнул. Я выждал короткую паузу и продолжил:

— А... скажи, это опасно — ходить за Стену? — спросил я.

— За Стену?.. — отец удивленно поднял брови и рассмеялся. — Да нет... Нет, в общем. Но там нечего делать.

Я кивнул и начал спускаться по лестнице в кухню на нижний этаж, сделав вид, что хочу выпить стакан воды. На самом деле, мне просто не хотелось идти спать. Я хотел с кем-нибудь поговорить — пусть даже с отцом. Как я и ожидал, отец, оставив свою сумку в комнате, последовал за мной, и вот мы с ним сидим друг напротив друга за столом на кухне. Я пью свою воду, а отец пытается приготовить кофе.

— Ну что, как работа? — спрашивает он.

— Наставник говорит, что если мы будем так работать, то наши дома будут похожи на сараи, в которых держат свиней.

Отец сипловато захохотал, и его живот заколыхался над ремнем из железных нитей.

— А ты знаешь, как выглядят сараи, в которых держат свиней? — хитро спросил он меня.

— Нет!.. — я одновременно замотал головой и пожал плечами, выражая свою полную неинформированность.

Отец опять хохотнул, и пробормотал:

— Ладно...

Он не стал мне рассказывать, как сараи выглядят, и я до сих пор благодарен ему за это, потому что в тот момент я впервые в жизни ясно задал сам себе вопрос о том, почему многих людей — меня, например, и я знал, что не одного меня — ограждают от знания и понимания каких-то вещей, без которых, собственно говоря, наш мир не мог бы существовать. Это, как я сейчас понимаю, следствие некой общественной договоренности, которая уходит корнями вглубь веков. Но тогда на кухне, когда мне было лишь тринадцать с небольшим лет, я не мог найти слов для выражения этих понятий, но прочувствовать это...

— А это ничего, что наставник так говорит? — я продолжил разговор о моей работе. Мой голос даже для меня самого звучал озабоченным. Неудивительно, что когда человек толком не знает, ради чего работает, его беспокоит вопрос, что будет, если он работает плохо.

— То есть?

— Ну... я должен как-то работать лучше... — я не знал, что говорить.

— Ну, надо просто работать нормально. Работай нормально, и все у тебя будет! — бодро сказал отец.

Его глаза весело сверкнули. Он был явно уверен в абсолютной правильности этого суждения. Я в ней уверен не был, но голос отца меня успокоил. Кто как ни он, в конце концов, может желать мне добра и давать дельные советы. Своей работой в глубине души я был удовлетворен и не считал, что работаю плохо, что бы ни говорил наш наставник. Меня перестали тревожить мысли о грядущем походе за Стену, меня перестала тревожить работа, и я почувствовал, как меня клонит в сон.

Я допил свою воду, пожелал отцу спокойной ночи, и пошел спать.

В эту ночь мне снились безлюдные лабиринты, в которых все было из железа. Они были как будто составлены из фрагментов башен Железного города. Где-то из земли торчал только шпиль, где-то кубическая форма из четырех железных стен была закрыта сверху в качестве крыши еще одной такой же стеной, в которой было окно. Тротуары тоже были сделаны из железа. Фонарные столбы росли из них, а иногда и из стен домов под самыми причудливыми углами. А над всем этим висела недвижимо статичная картина застланного серыми тучами неба, и лишь легкий желтый оттенок тех его участков, где слой туч был не таким толстым, напоминал о том, что где-то там наверху светит солнце.

Мне надо было попасть на другую сторону этого лабиринта, хотя я и не знал точно зачем. Попирая законы геометрии, гравитации и здравого смысла, я бежал среди этих стен, залезал на шпили, карабкался по бесконечным решеткам, проваливался в возникавшие внезапно под ногами окна, но никак не мог найти путь, которым я мог бы пройти на другую сторону. Когда я окончательно заблудился в каком-то темном многоэтажном подземном лабиринте, и меня охватило неконтролируемое животное чувство страха, я резко проснулся, и еще долго пытался придти в себя, лежа с открытыми глазами и слушая мерное тиканье стенных часов.

Следующий день не был чем-либо примечателен, хотя мне все время казалось, что что-то изменилось. Я наблюдал за Манни, и постоянно ждал, что он что-то мне скажет. Но ни во время нашей работы, ни во время обеда, Манни ничем не выдавал, что у нас есть какие-то особые планы. Мы ели наш чечевичный суп, картошку и фрикадельки, пили наш сок, я смотрел на жующее лицо Манни и не мог понять, почему оно мне кажется каким-то другим, чем накануне. Тогда я решил, что это только игра моего воображения, и что Манни на самом деле совершенно спокоен насчет нашего мероприятия. Только потом, когда мы уже шли домой, он спросил меня, быстро ли я умею бегать. Я признался, что не очень, и осведомился, почему он спрашивает. Он сказал, что хотел это знать на случай, если нам придется завтра от кого-то убегать.

Честно говоря, я не был готов к подобному повороту дела, и успокоение, привнесенное накануне отцом, стало опять сменяться тревогой.

Манни был гораздо спортивнее и легче меня. Я превосходил его по силе, что было видно во время работы на рудниках, но по части легкой атлетики он был лучше меня подготовлен, и я не сомневался, что он-то убежит от кого угодно, а вот я... С другой стороны, я задавался вопросом, а откуда он знает, что за Стеной может быть опасно? Возможно, из нас двоих я знаю даже больше, потому что я спросил вчера об этом отца.

Я не стал спрашивать Манни; немногословный и скрытный — он бы едва ли мне ответил честно. Поэтому остаток дня я провел в новых сомнениях и тревогах, слоняясь по дому с этажа на этаж, и ничего не делая.

На следующий день наш наставник, как и обещал, отсутствовал, а вместо него пришел высокий худой нервный молодой человек, который сказал, что его зовут господин Шмальбрюк, и, бросив нам что-то вроде «Ну вы знаете, что делать, да?», скрылся в направлении столовой. Как мы потом узнали, он просидел весь день в кресле на веранде с сигарой и бутылкой коньяка.

Во всяком случае, одного его вида нам было достаточно, чтобы опасения по поводу возможных неприятностей из-за нашего отсутствия рассеялись, и мы с Манни, сделав вид, что отправились работать в самую дальнюю, то есть, самую южную шахту, незаметно ушли. Мы шли по узкой дорожке, вилявшей между деревьев вдоль склона холма, повторяя его неровные контуры. Таким образом мы хотели, чтобы не идти через центр, сразу дойти до того уровня, где кончается южная часть города, а потом свернуть с дорожки, спуститься с холма и, пройдя через юго-западные окраины, оказаться прямо у Стены.

Так мы и сделали. Мы спустились по еле заметной тропинке, протоптанной теми нашими сотоварищами, кто жил в этой части города, и пошли по незнакомым улицам в направлении Стены. Не прошло и полутора часов с того момента, как мы вышли с рудников, как мы уже стояли перед старинной аркой, в которой раньше были городские ворота. Что было за ней, по сути говоря, видно не было. Метрах в десяти за аркой углом стоял дом, и посыпанная гравием дорожка, бравшая свое начало прямо под аркой, где заканчивалась мощеная брусчаткой мостовая, поворачивала из арки налево за угол стены. Я никогда раньше не видел таких домов вблизи. Да и таких дорожек в Железном городе не было. Манни, не говоря ни слова, пошел вперед мерными правильными шагами. Только по его изменившейся походке я догадался, как он на самом деле волнуется. Я последовал за ним. Дорожка повела нас в обход дома, который мы сначала увидели. Должно быть, он был построен именно на этом месте специально, чтобы люди из города не видели, что происходит за Стеной. И в тот момент, когда идущий впереди Мании скрылся за углом, а я еще не успел повернуть, меня охватила паника.

Все, что я помню — это как я неподвижно стоял в начале уходящей за горизонт дороги, посыпанной гравием, оказавшейся за домом неожиданно очень широкой — шире любой из улиц Железного города, и смотрел вслед Манни, который такими же мерными шагами, не оборачиваясь и не смотря по сторонам, шел вперед. Справа и слева от дороги стояли странные низкие дома, но я не запомнил тогда никаких деталей. Манни прошел один квартал, на перекрестке повертел головой в разные стороны, развернулся, и начал идти обратно ко мне, все еще стоявшему без движения. Он шел уже почти что своей обычной походкой, только в каждом шаге чувствовалось внутреннее напряжение, будто он сдерживает свое желание перейти на бег.

— В общем, там ничего нет! — сказал он бодрым голосом, подойдя ко мне, и мы с ним вернулись в город.

По тому, насколько сильное облегчение я испытал, оказавшись на мощеных улицах, которые стали мне за эти минуты десятикратно родными, я догадался, насколько силен на самом деле был мой шок от увиденного. Хотя, с другой стороны, я не понимал, чем он был вызван, ведь я, если здраво рассудить, не увидел за Стеной вообще ничего особенного. Казалось, что отец был прав — там делать нечего.

Манни после того, как мы вернулись на наши родные улицы, тоже погрузился в свои мысли. Его размышления были, судя по его виду, даже более тяжелыми и напряженными, чем мои. Я шел рядом, иногда косился на него и думал, не спросить ли его, скажем, о том, каковы его впечатления от нашего маленького приключения, но, видя его состояние, решал этого не делать. В таком же молчании мы погуляли еще около часа по городу, и так же, не говоря друг другу ни слова, разошлись по домам.

Мы с Манни никогда не разговаривали больше на тему нашего похода. Она стала для нас таким же табу, каким был сам район за Стеной для всех жителей Железного города.

Мое дыхание было мелким и частым. Я чувствовал прохладу воздуха, наполнявшего мои легкие, и думал, что именно это и есть свобода. И это и была свобода, величайшая свобода, которую мог иметь шестнадцатилетний мальчишка. Впрочем, эта свобода была моим личным, совершенно приватным достоянием, которым я не мог ни с кем поделиться.

Если бы на Земле вдруг погибли все люди, и остался бы один-единственный человек, то он стал бы владельцем всего золота и всех мыслимых и немыслимых богатств, о которых в обычной ситуации не мог бы даже мечтать. Вот он остался бы с этими богатствами один на один и думал, насколько они теперь бессмысленны и бесполезны.

Я чувствовал себя так же наедине со своей свободой и своими знаниями.

Но на этом фантазия про последнего человека на Земле не заканчивается, и здесь рано ставить точку и выводить мораль, что, дескать, ценность богатства относительна. Дело в том, что даже если б этот человек набрал себе золота, денег, драгоценностей, после чего все люди бы внезапно ожили — даже в этом случае ему было бы как минимум крайне трудно, а то и вовсе невозможно воспользоваться приобретенным богатством. И уж точно, он не мог бы даже помыслить о том, чтобы кому-нибудь рассказать, как он его получил.

Отцу — ясно, почему я не мог ничего сказать. Мальчишкам–сверстникам я тоже ничего не мог рассказать. Они бы подняли меня на смех как врунишку, а даже если бы я привел им доказательства моей правдивости, это не принесло бы мне ни авторитета среди них, ни внимания девочек — ничего, кроме их озлобления и отчуждения.

Прошло уже не так мало лет с тех пор, но ничего не изменилось. Теперь я знаю, что опыт, связанный с выходом за пределы культурных ценностей общества, к которому человек принадлежит, не может принести ничего хорошего или позитивного, кроме чистой радости накопления знания или опыта. И единственная область, где этот опыт мог бы быть применен — это творчество. Но я все равно не обладал бы достаточными талантами для этого.

Я шел по улицам, и колючий вечерний воздух обжигал мое тело. Моей тонкой рубашки было мало для прогулок в такую погоду; но я оделся так специально, мне нравилось чувство этого холода. Мои шаги были упругими и целенаправленными. Пока я проделывал весь этот путь от дома до Стены, у меня было время подумать о своих ощущениях и оценить себя со стороны. Вероятно, тогда был единственный период в моей жизни, про который я мог бы сказать, что я был счастлив. Но счастлив не в том общепринятом смысле, когда имеют ввиду, что «все хорошо» или «сбылись все мечты». Я тогда чувствовал, что проживаю жизнь в самом ярком и концентрированном ее проявлении. И именно это давало мне чувство счастья.

Я доходил до бывших городских ворот. Мой пульс становился частым. Когда я огибал стоявший поперек дороги дом и выходил на посыпанную гравием улицу, я неожиданно ощущал себя дома.

Иногда мимо проходили люди. В основном они делали вид, что не обращают на меня внимания. Но все улыбались. Улыбались одними глазами, и я знал, что мне здесь рады.

Когда я сворачивал с главной улицы, я неизменно проходил мимо старой церкви. Я плохо представлял себе в то время, что такое церковь, и что означает выражение «ходить в церковь». То есть, я понимал, что множество людей приходят туда в определенные дни, и у меня даже было некоторое, впрочем, довольно смутное, представление о том, зачем они там собираются. Я не мог понять одного — как такое количество людей может иметь одно единственное общее мнение по вопросам, которые не только сложны и труднообъяснимы, но и их предметы вовсе нематериальны. При всей приземленности общественного сознания в Железном городе, в нем люди обладали гораздо большей свободой мнения в отношении религии. Хотя, я должен сознаться, мне никогда не приходило в голову поговорить с кем-нибудь об этом и попытаться составить единое мнение об убеждениях и верованиях жителей Железного города.

Короче говоря, за Стеной люди верили в одного бога и ходили в одну церковь, и для меня это было странно.

Я петлял по улицам и доходил до тупика, который и был моей целью. Если бы меня кто-нибудь попросил объяснить путь туда, должно быть, я бы стушевался, и не смог этого сделать. Дорогу я помнил, как кошка, запоминая свои ощущения от окружающей среды в каждой точке пространства. Я доходил до самого последнего дома, который выглядел необычайно грязным и настолько покосившимся, что было бы невозможно себе представить, что там кто-то живет. Я стучал в окошко, и вскоре мне открывала Линда, как всегда, придерживая рукой длинный махровый халат, по которому зигзагами струились влажные после мытья волосы.

— Привет, заходи, — говорила она вроде бы просто, но с интонациями, тут же дающими мне почувствовать, как сильно она рада, что я пришел, и как сильно она хочет, чтобы я зашел.

— Привет, — отвечал я и заходил.

Внезапно попав в темную прихожую после яркого дневного света, я запирал за собой дверь почти на ощупь. Замки располагались на двери необычно — так, как никто их в Железном городе не ставил. Но я скоро выучил их настолько хорошо, что мне не нужен был свет, чтобы с ними сладить.

Любуясь полной фигурой Линды, я шел за ней в комнату.

Каждый раз, когда я шел в гости к Линде, сценарий был одинаков от моего выхода из дома, кончая тем моментом, когда мы с ней заходили в комнату. Зато различалось все то, что за этим следовало.

Моя память запечатлела лишь разрозненные картины.

Вот Линда сидит в кресле со стаканом в руке и курит.

—Так почему ты не попытаешься попасть в Золотой город, если так этого хочешь? — спрашивает она. В ее голосе реальный интерес и непонимание.

— Так... — я растерянно пожимаю плечами, — так нет такого способа. Я могу попасть туда, только если меня выберут.

— Ну, так сделай так, чтоб выбрали! — в голосе Линды возникают неожиданные нотки раздражения; я не понимаю, из-за чего, и еще больше теряюсь.

— Не могу, — я опять беспомощно пожимаю плечами. И, подумав, что Линда, должно быть, вообще не представляет себе правил для жителей Железного города, объясняю: — Чтобы попасть в Золотой город, я должен написать ходатайство на имя Императора. Потом мне пришлют бумагу, где будет написано, отобрали меня, или не отобрали. Мы не знаем, как это происходит. Что нужно, чтобы отобрали — этого никто не знает.

— Так ты написал ходатайство? — теперь голос Линды звучит как голос строгой мамы, но уже без ноток раздражения.

— Да, конечно. Теперь жду.

Линда удовлетворенно кивает и отпивает глоток портвейна из своего стакана…

Я никогда раньше не возвращался в своих мыслях к этому разговору. Можно сказать, что я о нем забыл, и теперь это неожиданное воспоминание меня удивило. Было дико подумать, что раньше я жил такой жизнью.

Если я сказал Линде об отосланном на имя Императора ходатайстве, мне тогда было уже полных семнадцать лет.

Вспомнить, как мы с Линдой познакомились, было еще труднее. Картинка этой сцены была в моей голове затянута примерно таким же туманом, каким сейчас заполнен весь город.

Был базарный день, и я шел с отцом. На Императорской площади возводили сцену для какого-то концерта, который должен был состояться вечером — значит, это был не просто базарный день, а еще и праздник, но я не знал, какой. Светило яркое солнце, и было очень жарко. Это я помню точно, потому что когда отец встретил своего знакомого, с которым должен был куда-то пойти, он сказал мне: «Посиди тут в тени, подожди меня», и указал мне на место на траве под деревом. С этим знакомым отец явно давно не виделся — они долго обнимались, когда встретились и обменивались восклицаниями о том, как сильно тот и другой изменились. И еще этот знакомый был странно одет — в черный плотный костюм и белую рубашку. Пояса при этом на нем не было. Я решил, что он, вероятно, имеет какое-то отношение к концерту на площади, раз одет так необычно.

В общем, отец попросил меня его подождать, чтобы он пошел со своим знакомым, и они решили свои дела. Мне было одинаково скучно как в компании отца, так и в одиночестве, я в любом случае ничего не терял, поэтому я с готовностью уселся под дерево на траву, и принялся разглядывать прохожих.

Спустя некоторое время к тому же дереву подошла женщина с большой кожаной сумкой, которую она несла на плече. Весь облик этой женщины был странен в той же мере, в какой был странен облик отцовского знакомого, но как бы в противоположную сторону. Ее внешний вид подчеркивал не аккуратность и официальность, а напротив — свободу и безразличие к мнению окружающих. Приталенный, но вместе с тем свободный брючный костюм, который смотрелся необычно на женщине с такой полной фигурой, небрежная сделанная прическа… было бы, пожалуй, еще вернее сказать — отсутствие всякой прически. Просто длинные рыжие вьющиеся волосы по плечам.

Она села так же, как и я, прямо на траву с другой стороны от дерева, и положила возле себя свою сумку. Я, погруженный в свои мысли, не отрываясь, на нее смотрел. Нет-нет, в тот момент я не думал обо всем этом — о том, как это необычно или странно. Моим состоянием была своего рода медитация, которая состояла просто в расслабленном наблюдении окружающего пространства, и не предполагала никакого размышления об увиденном.

Женщина открыла сумку, и я увидел, что сумка заполнена газетами. Женщина стала их вынимать и одну за другой просматривать. Я сидел и разглядывал то женщину, то газеты у нее в руках.

Одну из газет я узнал — я видел такую же на столе у отца парой недель ранее. Однако как раз на этой газете внимание женщины почти не задержалось — она ее пролистала, и, не найдя ничего интересного, отложила в сторону. Но большинство газет мне не были знакомы. Я даже никогда не слышал их названий.

Некоторые из них были оформлены гораздо лучше, чем те, которые читал мой отец. Они были на глянцевой бумаге, и почти на каждой полосе были напечатаны необычайной красоты иллюстрации —незнакомые мне широкие улицы, на которых стояли низкие дома — вроде нашей городской ратуши, но яркого желтого цвета. Я догадался, что эти дома находятся в Золотом городе. Тогда я впервые прочувствовал факт его существования.

Это немного трудно объяснить.

Я был уже совсем не ребенком. Мне было четырнадцать с половиной лет, но я каким-то непостижимым образом умудрился обойти стороной некоторые вещи, которые, как я теперь понимаю, абсолютно общеизвестны и общепонятны. Никто никогда не рассказывал мне про Золотой город — должно быть, все думали, что я и так о нем знаю. Газетами, которые продают на улицах, я сам никогда не интересовался. Никто не объяснил мне, что в них есть что-то, чего я могу не знать. Никто не говорил мне, что в них есть что-то интересное или что-то, чем следовало бы интересоваться. А мой отец — единственный человек, с которого я мог бы брать пример — за просмотром газет просто отдыхал или убивал время.

Поэтому я и смотрел во все глаза на эти необычайные картинки, и на эту необычайную женщину.

Так продолжалось довольно долго. Вернее, мне показалось, что долго. Но в какой-то момент я заметил на губах женщины улыбку. Я подумал, что она нашла что-то забавное в газете, но пару минут спустя понял, что это не так. Женщина больше не читала. Сквозь спадающую на глаза прядь волос она тайком разглядывала меня. Потом подняла голову и сказала:

— Ты так смотришь…

Я сделал непонимающее выражение лица, и попытался скрыть волнение. Мое сердце начало биться, я сам не знал, от чего, но, в любом случае, я не знал, как вести себя в подобных ситуациях.

— Так непосредственно, — добавила она.

Я по-прежнему молчал, но это, казалось, ее ничуть не волновало.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Этот вопрос меня обрадовал, прежде всего потому что он не вызывал трудностей с ответом.

— Томас, — сказал я.

— А меня Линда, — сказала Женщина с такой интонацией, будто она пыталась скрыть, что врет.

Я не помню, как дальше шел наш разговор. Но, судя по тому, что за ним последовало, я рассказал ей, конечно, про то, что жду здесь под деревом отца, который куда-то ушел со своим знакомым. Я сказал ей, сколько мне лет, и в каком районе я живу. И Линда пригласила меня к себе домой тем же вечером в девять часов. Она объяснила, как до него дойти, и оказалось, что она живет за Стеной.

Когда я понял, что мне предстоит идти в то же место, где я столько страха натерпелся, когда мы с Манни пытались зайти туда, это, с одной стороны, взволновало меня, а с другой — успокоило. Я уже там — за Стеной — пусть мельком, но был. Ничего опасного, объективно говоря, я там не нашел, и, плюс к тому, в этот раз мне предстояло идти одному, без свидетелей.

Я любил Манни как товарища, но его роль в том нашем походе имела и свою обратную сторону. С одной стороны, конечно, если бы не Манни, я бы вообще не рискнул пойти за Стену. А с другой стороны, мы с ним напитались страхами друг друга до такой степени, что наша прогулка превратилась практически в мое бегство оттуда, а Манни, у которого были чуть покрепче нервы, получил замечательную возможность самоутвердиться за мой счет, показав, что он уверенней, спокойней и смелее. Мое самолюбие было уязвлено, но я не был в обиде на Манни. Должно быть, дружба это всегда такая форма договоренности о праве самоутверждаться за счет друг друга, я понимал и принимал это, но теперь, когда мне надо было идти за Стену одному, я был рад, что на этот раз Манни со мной не пойдет.

Вечер того дня запомнился мне каким-то неуклюжим и нелепым. Я вышел из дома, когда уже почти опаздывал. Одевался наспех, не понимал толком, куда и зачем иду, и когда я пришел к Линде, наша встреча была недолгой и, в каком-то смысле, неинтересной. Я сидел в кресле у нее в комнате, она сидела напротив меня, и мы говорили о какой-то ерунде. Около десяти часов вечера я пошел обратно, и на обратном пути у меня впервые было время и желание посмотреть по сторонам, обратить внимание на дома и улицы за Стеной. Здесь все люди жили в очень низких домах — один или два этажа. У этих домов были странные пологие крыши, не имевшие ничего общего с устремленными в небо шпилями башен Железного города. В каждом доме здесь чувствовалась определенная индивидуальность. Каждый дом нес на себе отпечаток личности своего хозяина, и всех предыдущих хозяев, если их было много. На каждой стене, в каждом окне, на каждом пороге можно было найти множество интересных мелких деталей, которых Железный город был просто лишен.

Возможно, в той жизни, которую я увидел за Стеной, были свои минусы. Уличные фонари горели менее ярко, улица была засыпана гравием, что я находил не очень удобным, но, пожалуй, в целом мне за Стеной понравилось. Я чувствовал себя, как в своей собственной комнате, выросшей вдруг до исполинских размеров целого города, и в которой хранились свидетельства всего моего прошлого, настоящего и предполагаемого будущего, все состояния моей души, все дорогие мне вещи. Я шел в тот день домой от Линды, не осознавая всей важности происходящего со мной. Мне больше не было страшно. Мне даже не было интересно. Я просто впустил в себя еще один мир и чувствовал, что он меня наполняет и переполняет чем-то совершенно новым, чего я еще никогда не испытывал. Единственное, что меня тяготило — это необходимость хранить тайну, необходимость всегда помнить о том, что я никому не могу даже намекнуть о том, что у меня появился друг за Стеной, а, тем более, женщина, и, тем более, женщина, которая старше меня более чем в два раза.

Активная фаза нашего общения с Линдой длилась около трех лет. По меркам взрослого человека это было бы не так уж и много, а для почти что мальчика между четырнадцатью и семнадцатью годами это была целая вечность. Эта дружба повлияла на всю мою дальнейшую жизнь, в особенности, на личную. Когда всем нам стало лет по шестнадцать, и все мои сверстники стали обзаводиться подругами, я не проявлял никакого интереса к девочкам-сверстницам. Мои однокашники стали за моей спиной шептаться, обсуждая меня, я ловил на себе косые взгляды сверстников обоих полов, но еще долго не понимал, чем они вызваны. Внутри меня моя жизнь протекала гармонично. Мне было интересно с Линдой, в особенности благодаря тому, что она была намного старше меня, и именно поэтому мне были неинтересны девочки моего возраста.

Поэтому моей невестой стала именно та девушка, которая стала. Она не могла быть никакой другой. Мне некого винить, кроме себя, во всем, что произошло. Если бы я решил жениться на простой девочке, вроде тех, с которыми гуляли мои друзья, скорее всего все было бы хорошо, и мы бы счастливо жили до сих пор. Но я искал не такую. Я искал особенную. Я искал нечто вроде Линды, но на которой я мог бы жениться, не противопоставляя себя общественной морали. И нет ничего удивительного, что единственная такая девушка оказалась со сложной судьбой, железным характером, непонятными мне моральными принципами (или я просто был настолько испорчен общением с Линдой?) и скрывающей свою смертельную болезнь.

Я был запрограммирован на то, чтобы полюбить Элен и ее потерять. Должно быть, эта программа была в меня окончательно заложена в тот вечер, когда Линда меня спросила, девственник ли я. И когда я ответил утвердительно, спросила, не хочу ли я заняться с ней любовью. Тогда я, стараясь сохранить максимально каменное выражение лица, чтобы оно не показалось глупым, сдавленно ответил: «Да».

Я очень благодарен Линде за тот вечер. Она не смеялась над моей неопытностью, даже ни разу не улыбнулась. Она ни одним взглядом или жестом не дала мне понять, что не воспринимает меня всерьез. Мы занялись с ней любовью без особых прелюдий, но совершенно полноценно и по-взрослому, так же, как я и сейчас люблю делать это. Она сидела на мне верхом, а я сжимал в руках ее полную грудь. Мне было не очень удобно, и я, приложив усилие, заставил ее выгнуться немного назад. Она только сказала: «Да, да, сделай, как тебе удобно...», и все стало намного лучше.

Помню, в тот вечер я быстро ушел от Линды, но еще долго бродил по улицам за Стеной, вдыхая свежий, пахнущий чем-то сладким, воздух, и был переполнен чувствами. Я впервые чувствовал со всей полнотой, что кто-то ко мне неравнодушен — кто-то, к кому я тоже начинаю быть неравнодушным. Я чувствовал себя так, будто владею тайной, недоступной другим. Еще я чувствовал, что этот мир за Стеной стал навеки частью меня. И вообще, я чувствовал, что я стал не таким, каким был в начале вечера.

  1   2   3   4   5   6   7   8

Похожие:

Пролог iconБольшакова Е. И. Практикум на языке программирования Пролог (Методическое пособие) 1999
В данном методическом пособии дается описание заданий практикума на языке программирования Пролог для студентов 4 курса факультета...
Пролог iconМайк мейсон
Пролог
Пролог iconПервая Полночь. Пролог

Пролог iconКраткое содержание «Пролог. Роман из начала шестидесятых годов (1867 — 1870, незаконч.)»

Пролог iconПролог
Добро пожаловать! – прогремел звонкий голос из дальнего от телепортов угла. – Будьте моими гостями
Пролог iconПролог. Зачем и как защищать частную жизнь
Кочева О. Н., Пономарев С. В., Битва за приватность: инсталляция. Пермь, 2007. – 52 с
Пролог iconПролог
Мастер, как ты думаешь, почему в книге, которую так почитают многие земляне, только десять смертных грехов?
Пролог iconРешение логических задач на Прологе
Категорический силлогизм. Правила категорического силлогизма Общая характеристика языка пролог. Структура программы
Пролог iconПролог
Мастер, как ты думаешь, почему в книге, которую так почитают многие земляне, только десять смертных грехов?
Пролог iconПролог
Я так и не удосужился узнать причину. Никогда не любил расспрашивать близких людей, довольствуясь тем, что они сообщали мне сами

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница