Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление




НазваниеЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление
страница8/29
Дата публикации20.05.2013
Размер2.01 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Астрономия > Документы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   29
^

Битва на Тверской



23 февраля 1992 года. Москва. Восемь утра. Пью, разведя таблетку в чашке кипятка, французский бульон. Радио «Маяк» говорит, что манифестация на Манежной запрещена, но разрешены манифестации на площади Маяковского и в Парке Горького. Это я все знаю. Принимаю ванну. Надеваю чистое белье. Вдруг арестуют, чтобы выглядеть, как чистоплотный самурай.

Смешная забота?

Девять утра. Холодно. Шагаю по улице Герцена, намереваясь бульваром выйти на Пушкинскую площадь и подняться по Тверской к площади Маяковского. В 9:45 у меня там встреча с Алкснисом. Мы уже хорошо знакомы, он побывал у меня, проговорили целый вечер. Я хочу выступить перед моим народом. Организаторы митинга согласны дать мне слово. «Подходите к памятнику в 9:45, Эдуард, я проведу вас на трибуну. Позднее будет сложно пробиться через людей. Оденьтесь потеплее,— позаботился обо мне полковник накануне вечером по телефону.— 15 тысяч милиционеров мобилизовано и 450 автобусов и самосвалов»,— добавил он с энтузиазмом. В 11 часов у меня еще встреча. С людьми Жириновского. Пресс-атташе Жириновского Андрей Архипов вызвался принести мне шубу. 25-го мне лететь в Сибирь.

Поравнявшись с церковью, где венчался Пушкин (бело-зеленая, она растаивает в белесом небе и в снегу), вижу впереди обещанные самосвалы. Улица Герцена перегорожена вдали грубыми стальными машинами. Подхожу ближе. Самосвалы еще грязные от работы, которую они вчера выполняли: засохшие корки глины и цемента покрывают их. Рядом топчутся милиционеры и омоновцы в касках. Милицейские патрули останавливают машины, приказывают свернуть в боковые улицы. Власти приготовились к встрече с демонстрацией оппозиции. Выругиваюсь. Однако я никогда не отказывал противнику в праве на столкновение с нами. Сворачиваю на бульвар.

Я утеплился по совету полковника. По примеру советских надел под джинсы тренировочные спортивные брюки, но холодно. Бушлатик мой потемкинский, пусть и в два слоя сукна, все же «на рыбьем меху». Бульвар пустынен — воскресенье. Обыватель спит еще, в то время как тревога воцарилась на улицах. Обыватель всегда спит. От лени и страха. (Порой он просыпается уже при новом режиме.) Тревога в немногочисленных, целеустремленных, слишком энергичных для воскресного утра прохожих, в отсутствии автомобилей (им закрыт доступ к центру), тревога во мне, внутри. Чем закончится мой день и где? В камере предварительного заключения? В госпитале? Я имею опыт западных демонстраций. После одной из них я приземлился в госпитале с разбитым черепом…

На площади Пушкина тревоги еще больше. Во всю длину улицы, посередине ее, группы людей целеустремленно шагают в сторону площади Маяковского. В руках цветы, венки, знамена, еще не развернутые. Доступ в нижнюю часть Тверской (в направлении Манежной) закрыт самосвалами и многими шеренгами милиционеров. У «Макдональдса» уже раскладывают свой товар на ящиках (бутылки алкоголя и пива, импортные сигареты) молодые спекулянты. Они не боятся демонстрации? Они жадны и не хотят отказаться от прибыли дня? Они слабоумны?

Площадь Маяковского оказалась оккупированной нашими врагами. Оцеплена по всему периметру стальными заграждениями и невиданным количеством милицейского мяса в шинелях и тулупах. Итак, разрешенный митинг все же запрещен. Недосягаемый, возвышается памятник Маяковскому, где у меня встреча. Никакой трибуны и, разумеется, нет полковника Алксниса. Вокруг памятника с пару десятков автомобилей. Милиции, связи, разведки? (Ибо на всех антенны.) Выше памятника Тверская солидно перегорожена самосвалами. От здания ресторана «София» вкось стальные грязные МАЗы и КамАЗы — стеной. В двери метро «Маяковская» изнутри все настойчивее стучатся пассажиры, оказавшиеся узниками. Отовсюду подходят люди. Увидев, что площадь оцеплена, радикализируются на глазах. Флаги появились и развеваются. Черно-желто-золотые — монархистов, андреевские, красные… Идет оживленная торговля газетами. Мощный человек в унтах ходит в толпе, на каждом его плече по сумке, и в обеих — увесистые транзисторы. «Вставай, страна огромная…»

Неизвестный мне армейский подполковник с женой узнают меня. Читают мои статьи в «Советской России», видели по теле. Они возмущены тем, что площадь оккупировали, но не удивлены. Разговариваем с милицией. «Наше дело… служба. Приказали, вот мы тут и стоим. Нам что та власть гроши платила, что эта… Приказ выполняем»,— объясняет один из них. «А прикажут стрелять в нас, будете стрелять?» (вопрос жены подполковника) — «Будем»,— спокойно отвечает милиционер с лейтенантскими погонами. «Ну тогда и мы будем,— говорю я.— Вы что думаете, мы стрелять не умеем?» «Отлично умеем»,— подтверждает подполковник. Лейтенант думает. Морщит лоб. «Вообще-то говоря, я не знаю, как я себя поведу, я никогда не был в такой ситуации». Двери метро так активно пытаются разбить изнутри, что бледные, перепуганные милиционеры (среди них — милиционер-дама) внутри метро вынуждены открыть одну дверь. Злые, люди выливаются из подземелья на площадь и, увидев ограждения, становятся еще злее.

Шум со стороны отрезанной самосвалами части Тверской (за зданием «Софии» Тверская бежит к Белорусскому вокзалу) все мощнее. Решаю добраться туда. К тому же стало холодно ногам, несмотря на бараньего меха стельки, купленные у грека-сапожника в Париже. Иду, далеко обходя параллельной улицей. Там оказываются десятки тысяч людей. Между знамен и лозунгов протискиваюсь в первые ряды. Спинами к нам, взявшись за руки, самоохрана «Трудовой Москвы» отделяет нас от густой цепи милиционеров, прижатых к самосвалам. На самосвалах многие десятки фотографов и телеоператоров. Среди них множество японцев почему-то. Снимают нас. Обильные шумы: обрывки музыки (гармошка, транзисторы), сотни разговоров сразу, крики, взрывающиеся ближе и дальше. Вдруг, разделенное в три слога, выступает из общего фона: «ЕЛЬ/ЦИН/ИУДА! ЕЛЬ/ЦИН/ИУДА!» Толпа сливается в один организм: нас сплачивают ритмические звуки. «ИЗ/МЕНА! ИЗ/МЕНА! СОВЕТ/СКИЙ/ СОЮЗ! СОВЕТ/СКИЙ СОЮЗ!» Вначале мы кричим все это не очень слаженно, почти робко, но быстро собираемся в коллектив, издающий одни звуки. Через десяток минут упражнений выдыхаем уже грозно и мощно: «СОВЕТ/СКИЙ/ СОЮЗ! СОВЕТ/СКИЙ/ СОЮЗ!»

Убедившись в своей коллективной силе, начинаем задевать врага. «Эй, милиция, сколько вам заплатили каждому за измену народу?», «Иуды!», «Лучше преступников бы ловили! Идите по домам, милиция!» Почти тотчас же внимание наше переключается на водителей самосвалов. Непонятно, по каким причинам (им некуда деться? боятся за судьбу машин?), но они все сидят в кабинах. «Паскуды!», «Предатели трудящихся!», «Им заплатили по тридцать сребреников каждому!», «По четыреста рублей!» — кричим мы. «Соберем им денег, граждане, пусть уезжают!», «Совести у хапуг нет!», «Вытащить их из кабины!», «Сфотографировать их и дать фотографии в «Сов. Россию» и в «День». Страна должна знать своих предателей!» (Последнее кричу я. Предложение не поддержано. Ввиду невозможности осуществить его сразу.) «Чего стоим, мужики? Нужно идти вперед!», «Нужно соединиться со своими!», «За самосвалами — наши!», «На Манежную!», «Даешь Манежную!», «Проведем митинг там!», «ДО/РО/ГУ! ДО/РО/ГУ! ДО/РО/ГУ!»

Крики и реплики раздаются отовсюду, подают их разные люди, хотя возможно выделить наиболее активных. Тысячеголовый организм толпы волнуется и поддерживает себя в горячем состоянии, выкрикивая лозунги. Ловлю себя на том, что перестал быть «я» и стал частью «мы». Мы раскалились и готовы к действиям. Несколько смельчаков лезут на один из самосвалов с намерением вытащить из кабины водителя. Стучат в крышу кабины. Неизвестный нам человек с мегафоном встает на крыло самосвала и просит нас не поддаваться на провокации. «Соблюдайте спокойствие и не позволяйте втянуть вас в провокацию… Где Анпилов? Просьба Анпилову пройти в голову колонны (Анпилов — глава движения «Трудовая Москва».— Э.Л.). Передайте Анпилову: его вызывают в голову колонны… Желающие обратиться к демонстрантам могут получить мегафон». Мегафон переходит к человеку с красным лицом, и тот начинает читать стихи. Неумелые, но правильные.

Ноги мои сковывает холод. Наша служба охраны, я стою за ними, судя по их репликам, не знает, что делать, и ждет приказа. Какого-нибудь. Ясно, что нужно что-то делать. Бесцельно стоять, замерзая? Парень рядом со мной, высокий, без шапки, бледное овальное лицо, убеждает, обращаясь ко всем и ни к кому в частности, что нужно штурмовать самосвалы. «Милиция стрелять не будет, да они и не вооружены! Они мобилизованы, против их воли, а против народа не выступят!» Я не уверен в милиции, но поддерживаю парня. «Нужно брать самосвалы!— кричу я.— Сами себя уважать не будем после. Кто же мы, если нам бросили «Нельзя!» — а мы покорно и смирились!». «Как собака, которой хозяин цыкнул: «На место!»» — подхватывает сзади человек, которого я не вижу…

У стены «Софии» вдруг взрыв непривычной активности. Там раскачивают самосвал! Я немедленно двигаюсь туда, через толпу. (Почему? Невозможно ответить осмысленно. Инстинкт.) Качают. Удивительно, но, оказывается, десятки рук способны такую вот махину раскачивать. Шофер, заметно испугавшийся, чуть опускает стекло, что-то бормочет. Не слышно что. Довольный гул толпы. Самосвал урчит мотором. «Уходят! Уходят! Уходят!» Милиционеры (почему-то у здания «Софии» их не оказалось) куда позже меня осознали происходящее и пытаются прорваться на выручку к водителю. Поздно! Самосвал (я уже у его колес) медленно и неохотно сдает назад. Мы немедленно вливаемся в образовавшуюся между зданием и самосвалом щель. Ликующие, бормоча и крича каждый свое, но общее. Ворвавшись, мы обнаруживаем себя в западне. Там второй ряд машин. Мы мечемся в ловушке, ища выхода меж стальных стен, а сзади на нас наваливается вторая волна наших. Я ругаюсь матом. Без устали. «Суки!— кричу я.— Хотели народ остановить! Суки!»

«На самосвалы!», «Лезьте на самосвалы!» — кричат вокруг, и кричу я. Мы командуем сами собой. Мы лезем, с наслаждением пиная и топча все, что можно пнуть. Смотровое зеркало рассыпается под сапогом. Топочем по крыше кабины с остервенелым наслаждением. (Деликатно взбираться, штурмуя их стальную баррикаду,— немыслимо.) Рассыпаются кто куда фотографы. Оказавшись на самосвалах, глядим вниз. С нашей стороны идет вторая волна прямо на нас. По их сторону густое месиво милиции ждет нас, нервно сжав стальные решетки. Теснимые сзади своими же, нашими, мы сваливаемся на головы милиции с криками и ругательствами «Дорогу! Суки! Гады! Ура! Ура!».

Милиционеры пытаются прижать нас к самосвалам решетками. Сбиты с ног НАШИ и ИХ люди. Некоторое время кипящая магма русских людей с той и с другой стороны, крича, пыхтя и ругаясь, топчется на месте, упершись решетками, но наша масса пересиливает их массу, и вот брешь пробита, перед нами простор площади. Мы орем: «Ура! Победа! Прорвались! Прошли! Наша взяла!» А они бегут от нас к стенам «Софии» и к памятнику поэту…

«Берите друг друга под руки! Образуйте цепи!» — объясняет, шагая спиной от нас, совсем недавно еще бледный, а теперь раскрасневшийся парень, тот, что убеждал штурмовать самосвалы. По-видимому, он имеет опыт уличных боев. С одной стороны я цепляюсь за высоченного мужика в коротком полупальто, другой мой сосед меньше меня ростом, так что меня перекашивает на одну сторону. И шагаем гордые, боевые уже товарищи, только что получившие боевое крещение в первой атаке, твердо ступая на отвоеванный асфальт, и кто-то затягивает: «Вставай, страна огромная!» От священного восторга и ужаса дрожь бежит по телу, подымая волоски.

Вдруг обнаруживаю, что мне жарко. И щиплет глаза от эмоций. Под мою кепку заглядывает, рассматривает лицо смеющийся молодой парень. «Ага, Лимонов, вы с нами! Я был уверен, что вы будете здесь!» — «А где ж мне быть!» — кричу.

«Цепями! Цепями! Не разрывайте цепи! Набираем скорость…» — командует наш стратег. В порыве атаки разрываем второй кордон милиции. Я во второй цепи. Неизбежно валятся оземь милиционеры и наши люди, но в прорыв за нами устремляются волны людей. Выясняется очевидное (я разглядываю своих соседей), что в первых цепях идут самые агрессивные. Ни знамен, ни лозунгов, шефы и вожди остались сзади, вокруг меня мужики разных социальных классов и возрастов, отобраны они сами собой по принципу повышенной агрессивной эмоциональности. Мне интересно узнать, кто они, каждый из них, но какие уж тут беседы в атаке.

Нами никто не командует, мы самоорганизовались и, как выясняется, переусердствовали. Прибежал человек с площади Маяковского и просит, чтоб мы вернулись. Мы, оказывается, слишком форсированно двигались и оторвались от основных сил. За нашими спинами, оказывается, успели опять сомкнуться кордоны, а из боковых улиц спешно вытягиваются туловища самосвалов. Перед нами уже не самосвалы, но бронированные автомобили! И густая цепь ОМОНа: щиты из пластмассы и пластмассовые каски на головах и дубинки делают их похожими на гладиаторов. Мы решаем вернуться. Нас мало, так нам кажется, чтобы удариться об эту особо прочную стену.

Пробиваемся с боями к основным силам. Воссоединившись, проделываем в третий раз боевой путь, уже привычно разрывая кордоны милиции. Ненадолго задержавшись перед ОМОНом («Ну, на этот раз дело серьезное!», «Их нужно брать с ходу, чтоб не успели воспользоваться дубинками!», «Главное — держать цепи…», «Не разрывайте цепи!»), мы в отчаянной атаке вклиниваемся в ОМОН. Неожиданно наша скорость, решимость и отчаянность таковы, что мы сминаем и ОМОН. Некоторое замешательство между автомобилями, ибо проходы пробуют защищать их герои, но народ нахлынул в таком количестве, что ясно: раздавят их, вне зависимости от того, скольким из нас они успеют раскроить черепа… Они отказываются от борьбы — прячутся в автомобили, прижимаются к стенам, выливаются в боковые улицы… Мы грозно скандируем: «ДО/РО/ГУ! ДО/РО/ГУ! ДО/РО/ГУ!» Просачиваемся меж «автозэков» и катим волной к Пушкинской.
^ Там вдали за рекой

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Засверкали штыки —

Это белогвардейские цепи…—
почему-то приходит мне на память, когда мы видим ИХ. В полусотне метров от площади Пушкина за стальными щитами-корытами предстают пред нами спецпарни министерства внутренних дел. Переодетые в тулупы и милицейские шапки, с дубинками в руках.

В голову нашего войска пробрался человек с мегафоном. «Товарищи офицеры,— хрипит мегафон,— и депутаты… Просьба пройти вперед, в голову колонны». Видно, как продвигаются в очень плотной нашей среде офицеры и депутаты. «Знамена — вперед!» — продолжает распоряжаться мегафон. Красные, андреевские, черно-желто-золотые знамена плывут над нами.

«Почему остановились?» — волнуемся мы. «Хотят вести переговоры…», «Чтоб избежать столкновения…», «Чтобы нам дали дорогу», «Пройти на Манежную, возложить венки и провести митинг». «Зря стоим…— бормочет рыжий мужик впереди.— Они сейчас подбросят свежие силы, передислоцируются. Нужно атаковать, пока есть напор и противник деморализован…» Он все время оставался в поле моего зрения, этот мужик лет пятидесяти. Он из первого отряда. Из тех натуральных первых рядовых смельчаков, которые сами, без команды и вопреки приказу, полезли на самосвалы. Прошли от площади до площади с боями.

Время идет. Мы стоим. Недовольных стоянием все больше. Мужики ворчат, как в лермонтовском «Бородине», «не смеют, что ли, командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки…». Ясно, что мы теряем, французы сказали бы, моментум. Перевод тут не нужен. Мы теряем несущую скорость, внезапность, психологический победный перевес, лихость налета. Такие вот именно «моментумы» подъема позволили нашим отцам взять Вену, Берлин, Бухарест, Будапешт и другие вражьи столицы. Я рассматриваю свои руки. На них ссадины. Грязь под ногтями. Рукав бушлата в глине, пола — в цементе. Чернорабочий Тверской. Оглядываюсь. Сзади — насколько видит глаз — море голов, знамена, флаги.

Некоторые окна открыты. Из десятков окон свисают наши флаги. Эти за нас. Большинство же окон глухи, и шторы задернуты. Тверскую населяет бывшая советская номенклатура. Перевернув пиджаки, большинство их сделались демократами.

Человек с мегафоном (уже другой) объявляет, что переговоры закончились ничем и придется идти на столкновение. Стариков и женщин просят выйти из рядов. Стариков и женщин, впрочем, немного. Сейчас пойдем. «Мудаки!— ругает наше руководство мужик слева от меня.— У нас же теперь нету разбега, мы стоим вплотную к ним. И цепей нет! Делайте цепи, мужики!» — кричит он. «Цепи! Цепи!» — передается как команда. «Цепи!» — кричу я и насильно хватаю под руки соседей. Образовывать цепи в слишком густой толпе нелегко. Нашего молодого стратега я не вижу. Вокруг меня множество незнакомых мне лиц. Новое пополнение, просочившееся за время переговоров? Мы, увы, двигаемся. Шагаем, а не бежим вперед. А впереди нас уже бьют. Надвигаются на нас розовые, поросячьи, побагровевшие в напряжении лица юных наемников. Им лет 20—25, не больше. Розовые парни машут дубинками, бьют, не разбирая. Падают под натиском толпы. Вскакивают, бьют ногами и дубинками упавших наших. Падает сбитый с ног старик. (Что ж ты не ушел, батя!) Сразу трое пинают растянувшееся на асфальте тело парня в голубой куртке. Лицо парня обильно окровавлено. Кровь и на асфальте. Тела, крик, визг женщин, хрипы и русская ругань. Меня вместе с обрывком нашей цепи, с пятью-шестью мужиками, выносит на них. Искаженные яростью лица. Удар дубинки по правой части грудной клетки. Подымаю руку над лицом, чтобы прикрыть очки. (Оказаться без очков для близорукого человека — опасность номер один.) Второй удар приходится сверху по черепу… Отдираю от себя пытающиеся задержать меня несколько пар рук, опрокидываю кого-то и, прикрывая голову руками, пробиваюсь со своими на площадь Пушкина. Оглядываюсь. Добрая тысяча людей прорвалась, и брешь, прорубленная нами, закрылась. На площади хаос военных, броневых и милицейских автомобилей, милиции, демонстрантов, прохожих, знамен. Снимаю кепку, щупаю голову. Крови нет, но уже вспухла огромная шишка. Полторы головы у меня. Ругаюсь. Кричу туда к ним, к розоволицым: «Храбрецы, бля, с безоружным народом. В следующий раз мы придем со стальными прутьями… Суки! Иуды!» Без кепки меня узнают люди, пожимают руку, просят автографы. Спасибо людям. Многие, оказывается, читают мои статьи в «Советской России», спасибо им за их доброе внимание. Мне протягивают экземпляры газеты «День», вышедшей сегодня. На первой и последней страницах мои тексты. Проживший долгие годы в одиночестве, вдали от Родины, вот я на моей площади, приветствуем моим народом. Я знаком ему и уважаем им. Чувствую, что беспредельно счастлив в этот момент.

«Ну вот, сегодня впервые демократы спустили на москвичей ОМОН,— обращается ко мне высокая женщина в длинном сером пальто.— Вы напишите там, у вас, об этом, за границей, напишите, что тут творится, чтобы мир знал».— «Да-да, напишите, как они мордуют свой народ, называя его красно-коричневой чумой»,— говорит парень лет двадцати. Лоб его пересекает ссадина.

По тротуару вдоль Музея Революции под свист и крики толпы пробегают те, кто бил нас дубинками. Рысцой. Злобные лица. Один, походя, не останавливаясь, врубает дубинкой по стоящему у края тротуара старику. Их переместили на новую позицию?

Ко мне подбегает неизвестный мне молодой майор. «Вот вы-то, Эдик, мне и нужны. Идемте со мной». Беря меня под руку, буквально тащит с собой, обратно на площадь. «Что, майор, брать меня пришли?» — шучу я, но иду с ним. «Нет, брать вас буду не я,— смеется майор.— Я представитель генерал-полковника Макашова. Хотите с ним познакомиться? А сейчас помогите мне собрать людей. Нужно вернуть вырвавшихся вперед наших,— он показывает на толпы на площади,— к основным силам. Митинг решено провести на Тверской. После митинга попробуем пробиться к могиле Неизвестного солдата».

Прорываемся опять через злобных юнцов со стальными щитами. В другом направлении. На сей раз они менее активны, пусть дубинки и вновь пущены в ход. Теряю моего майора. Теперь среди нас депутат Бабурин. Подхожу к нему, трогаю за плечо. «Сергей!» (Мы знакомы.) Он настолько возбужден, что не замечает. За Бабуриным, он держит в руке красную депутатскую книжку, преодолеваем заслоны. Где уговорами, где сметая милицию. Присоединяемся к основным силам.

Митинг на перекрестке Тверской. На леса, окружающие здание в ремонте, взбираются наши. Вывешиваются флаги. Стяги боевых дивизий. Высоко на лесах, в знаменах, сменяя друг друга, говорят ораторы в два мегафона. Я стою под самой трибуной. Выступают: Макашов, Анпилов, Бабурин, Алкснис, Сажи Умалатова. Священник с крестом благословляет нас. Мы, народ, скандируем: «СОВЕТ/СКИЙ/ СОЮЗ! СОВЕТ/СКИЙ/ СОЮЗ! ИЗ/МЕНА! ИЗ/МЕНА! ЕЛЬ/ЦИН/ ИУДА! ИЗ/МЕНА! СОВЕТ/СКИЙ/ СОЮЗ!»

Мое выступление? К трибуне трудно, но можно пробиться, но я решаю остаться в народе. Ораторов достаточно, я разделяю их убеждения. К тому же я имею возможность доносить свои идеи до народа через «Советскую Россию», газета — моя трибуна. У меня миллионная аудитория. Важнее, что, проведя пять часов локоть к локтю в одной цепи с моим народом, я почувствовал пульс России. Я понял, что вышел на улицы его Величество Народ, и горе тому, кто попытается остановить его насилием. День 23 февраля войдет в историю как символический. В этот день «демократическая» власть впервые применила физическое насилие против россиян. За первыми избиениями обыкновенно следуют первые пули и первые убийства. Ясно, что у власти нет больше политических аргументов, потому она скатывается к насилию.

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   29

Похожие:

Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Как мы строили будущее России © Эдуард Лимонов оглавление

Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Дневник неудачника, или Секретная...
Великое и отважное племя неудачников разбросано по всему миру. В англоязычных странах их обычно называют «лузер» — то есть потерявший....
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) у нас была Великая Эпоха ©...
Эта книга — мой вариант Великой Эпохи. Мой взгляд на нее. Я пробился к нему сквозь навязанные мне чужие. Я уверен в моем взгляде
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Молодой негодяй © Эдуард Лимонов оглавление 1 46
Юноша Лимонов вздыхает и нехотя открывает глаза. Узкую комнату заливает проникшее с площади Тевелева через большое окно, желтое,...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Смерть современных героев © Эдуард Лимонов оглавление
Сан-Марко шел крупный тяжелый снег. Ни единой маски, ни единого маскарадного костюма в толпе. Сложив фантастические маски и костюмы...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Другая Россия. Очертания будущего...
«Теперь они покрыты толстым слоем земли, и на них среди садов растут рощи самых высоких деревьев; внизу во влажных ложбинах плантации...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Дисциплинарный санаторий © Эдуард Лимонов оглавление
Смиф, герой романа «1984», «верил, что он был рожден в 1944 или 1945 году», то есть мы с ним ровесники. Поскольку 1984 год давно...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Книга воды © Эдуард Лимонов оглавление Предисловие Моря
Военной полиции ныне покойной Республики Книнская Краина. Летом 1974-го я проехал сквозь Гагры, направляясь в сторону Гудаут, в спортивном...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Палач, или Oscar et les femmes...
Оскару все тот же монотонный шум сентябрьского нью-йоркского теплого дождя, перемежаемый иногда всплесками колес автомобилей, имевших...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) 316, пункт «В» © Эдуард Лимонов...
Бродвее, Ипполит прижал привычным движением подушечку большого пальца правой руки к темному стеклу гардиен-дактилографа, но identity...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница