Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление




НазваниеЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление
страница7/29
Дата публикации20.05.2013
Размер2.01 Mb.
ТипДокументы
skachate.ru > Астрономия > Документы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   29
^

Элена и Николаэ



Их допрашивали, а они сидели — он время от времени касался ее рук своей рукой, успокаивая ее. Они сидели, затиснутые в угол неизвестного помещения, затиснутые столами из пластика, по-моему, этот материал называется «формика». Трусливо спрятались те, кто их допрашивал, присутствовали только голосами. Лишь позднее на проданной Западу из-под полы полной видеокассете мы могли увидеть их «судей» — почти все военные, за исключением человека с седой бородой. Как обыкновенно бывает в таких случаях, один из заговорщиков не устоял против соблазна денег. (Из жадности, презрев все правила коммерции, продали кассету дважды.) Однако ничего нового демонстрация нам лиц их «судей» не принесла. Ни одно лицо нас не заинтересовало. Незначительные все люди, жертвы обстоятельств. Произносящие фразы, полные пустых слов: «геноцид», «демократия», «свобода» чего-то…

Главными действующими лицами оказалась эта пара пожилых людей и их любовь друг к другу. Она в платке румынской крестьянки, в светлом пальто, он в черном пальто, в галстуке, в шарфе, и черный из бараньего меха головной убор — в СССР в свое время такой назывался «пирожок». «Пирожок» этот — единственное имущество пленного (и фактически уже приговоренного к смерти) — служил ему, очевидно, для восстановления самообладания. Он время от времени брал его, лежащий на столе, и, помяв в руке, клал опять на стол. Чтобы убедиться, что может что-то совершить? Что волен хотя бы переместить этот бараньего меха головной убор?

Их любовь друг к другу… Она присутствовала во всем, во всю длину кассеты. Перекрывая «обвинения» судей, обвинения «адвоката», она уничтожала «процесс». Кассета, задуманная как оправдание уничтожения главы румынского государства,— современный, страшный и яркий документ любви двух пожилых людей. Объясняющихся друг другу в любви прикосновениями и взглядами. За несколько всего лишь часов до смерти… Она захотела умереть вместе с ним, как поступали когда-то супруги великих граждан Рима или гордые жены германских вождей.

В моменты, когда она вдруг взрывалась гневом (очевидно, более темпераментная, чем он), он ласково клал свою руку на ее и прижимал слегка или поглаживал несколько раз бессловесно, убеждая ее таким образом успокоиться. Он понимал, что нельзя пересекать определенную границу возбужденности, заботясь о величественности. Кто научил его, сапожника в прошлом, величественности? Очевидно, он с этим родился… Но она, она тоже несколько раз остановила его грозящий перейти в некрасивость гнев, положив на его руку свою. Так, взаимно помогая друг другу, простые и величественные в своей сдержанной простоте, они вплывали в вечность. Безусловно, они не могли не знать, чем закончится этот суд (вряд ли сознавая его судом), однако без репетиции ни разу не сбились. Ни на единый момент они не были жалкими, не попытались оправдаться, не запросили пощады, не попытались сберечь свои жизни. Он не признал правомочности всех этих самозваных военных и повторял, что его должно судить Национальное собрание.

На второй, полной кассете нам продемонстрировали их лежащими в крови. Он со сбившимся шарфом, кровь под головой. Седой, волною чуб сапожника упал ему на глаз, светлый и неживой. Недалеко друг от друга лежали они, может быть, пытались в последние мгновения дотянуться друг до друга руками…

Не относящаяся к их любви дискуссия последовала за выпуском полной кассеты. Французский ученый-криминалист высказал свое сомнение по поводу времени, манеры и места расстрела пары. Новая румынская власть спешно создала несколько документальных фильмов, представляющих общественному мнению мира недостроенный бетонный дворец в центре Бухареста, какой-то бункер или противоатомное убежище, в котором якобы намеревалась скрываться пара. В бункере нам старательно открыли небольшого размера холодильник и продемонстрировали несколько килограммов колбасы и мяса, содержащихся в нем. Все эти показы должны были служить доказательствами чего? Коррупции? Отрицательности? Злобности пары?

Кассета эта, скудно заснятая людьми, уже договорившимися об их смерти, и долженствующая служить документом против них, свидетельствует лишь об их любови, их простом величии. В нашем мире, скудном на проявления любви, она — трагический, великолепный документ верности и достоинства. Наверное, он и она были в чем-то виноваты, невозможно обнаружить невиновного в чем-либо лидера нации. Самый невинный все равно что-то подписал, кого-то не помиловал, не спас, разрушил. Такова профессия лидера. Затиснутые в угол между столами, невыспавшиеся, готовящиеся к смерти, застигнутые врасплох, они, однако, показали нам вживе действо, родственное лучшим трагедиям Эсхила или Софокла. Элена и Николаэ Чаушеску навечно присоединились к бессмертным любовным парам мировой Истории… Напомню, что, когда 28 апреля 1945 года дуче Бенито Муссолини расстреливали, его подруга Клара Петаччи «оставалась рядом с ним до последней секунды и настояла на том, чтобы умереть вместе с ним». И замечу, что лидеры «диктаторских» и «тоталитарных» режимов и их женщины умеют умирать трагически. Чего не скажешь о лидерах демократических режимов, те обыкновенно умирают от геморроя или ему подобных постыдностей.

^

Штурмовые отряды трудящихся



Восемь тысяч румынских шахтеров из долины Жиу прибыли 25 сентября в Бухарест на поездах, дабы напомнить новым демократическим «слугам народа» о своем существовании. С криками «Ильеску и Роман (президент и премьер-министр.— Э.Л.) в ШАХТУ!» и «ВОРЫ! ВОРЫ!» они атаковали правительственные здания в течение трех дней. И заставили уйти в отставку премьер-министра Петру Романа.

Четко организованные, дисциплинированные, как штурмовики, румынские шахтеры из долины Жиу красивы. И эффективны. Вот она — прямая воля народа в действии. В шахтерских комбинезонах, фуфайках и сапогах (30 лет назад и я имел честь носить такую же форму, вкалывая монтажником-высотником), в касках с лампами, вооруженные стальными прутьями, топорами, цепями и дубинками, они хлынули в Бухарест — суровые легионеры грядущих европейских бунтов. Огромнейшая разница с ханжеским, кастрированным западноевропейским профсоюзным движением, когда в костюмах и галстуках заседают с хозяевами такие же жирные, как они, «представители» рабочего класса. Огромнейшая разница с ханжеским, «маткой боской» прикрывающимся, католическим движением хитрой «Солидарности».

Внезапный взрыв прямого народного насилия меня радует. Проявление непосредственной рабочей воли меня радует. Его драматический и жестокий характер меня радует. Больше насилия, чернолицые шахтеры! Следует низвергнуть всех Петру Романов Европы, всех буржуазных самозванцев, эксплуатирующих труд ПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ. Основная часть прибыли должна доставаться производителям, а не посредникам, перепродающим ваш труд. Государство должно управляться народом, а не «слугами народа». Не для того был свален партократический режим, чтобы опять представляли вас «слуги народа». Шахтеры Донбасса, Кузбасса и Воркуты! Следуйте примеру ваших румынских братьев. Навязывайте вашу народную волю. Всех самозваных президентов — В ШАХТУ!

Разбитые стекла, обугленные правительственные здания, перевернутые и сожженные автомобили — прекрасный способ дать понять, чего вы хотите. Если новый буржуа, новый бизнесмен жестоко преследует свои насильственные цели обогащения, вы имеете полное право преследовать свои цели с помощью методов, доступных вашему классу, не обманом, но прямой и грозной демонстрацией вашей силы. Требуйте СПРАВЕДЛИВОСТИ — самой высшей формы демократии, ибо импортная демократия, которую вам навязывают,— несправедлива.

«ВОРЫ! ВОРЫ! В ШАХТУ! В ШАХТУ!»

^

Форум коллаборационистов



А Петру Романа я имел удовольствие лицезреть вживе. 22 апреля 1992 года я присутствовал (о, меня никто не приглашал, разумеется!) в амфитеатре Сорбонны на форуме под названием «Куда идет Восток?». Пробрался через кордоны полиции (их усиленно охраняли, коллаборационистов! Подъезды, входы плюс автобус с тяжеловооруженными жандармами в сквере напротив) с помощью сочувствующего мне российского журналиста. Я увидел и услышал великолепного в своем роде Петру Романа и еще пару десятков бывших, настоящих и будущих премьер-министров и президентов-плейбоев. Тех, кого следовало бы отправить в шахту. Там были, помимо великолепного Петру, хитрый профессор Яремек из Польши, немец Лотар дю Мезьер, болгарская коллаборационистка Димитрова, кандидат в румынские президенты Манулеску, президент Витаускас Ландсбергис (самый умный и самый опасный), глава правительства Богемии и Моравии чех Петре Питар, российский мсье Боровой и российский мсье Третьяков (редактор «Независимой газеты») и восточноевропейские коллабо поменьше.

Отдельно были приглашены (я их выделяю) в качестве «мальчиков для битья» и дабы устроителей форума (университет Сорбонны, газеты «Либерасьен» и «Независимая газета») нельзя было обвинить в одностороннем подборе участников: генерал Ярузельский и полковник Алкснис. Алкснис был приглашен как живой ВРАГ, а Ярузельский — как враг свергнутый.

«Проповедники и апостолы универсальной якобы религии демократии в «языческих» еще вчера странах Восточной Европы собраны вместе на форуме в одной из самых набожных стран демократии — во Франции,— размышлял я, сидя на скамье «Прессы».— Они дискутируют вопросы теологии, процессуальность религиозной службы, структуру новых религиозных общин. Все это на фоне мощного недовольства многомиллионных населений, свежеобращенных помимо их воли в демократическую веру. Они побаиваются мести населений даже здесь. Мало того что французское правительство выделило им батальон жандармов. Апостол Ландсбергис явился со своими собственными телохранителями. Равно как и бывший апостол Петру Роман». Перед началом собственно форума на экране, натянутом над сценой, им показали сорокаминутное (!) видеообращение к ним Главного Коллаборациониста всех времен и народов, предателя своего народа и государства Михаила Горбачева. Я, к сожалению, проник на форум уже позднее, когда эпохальное обращение завершилось…

Высокий брюнет, красавчик, краснобай, отлично говорящий по-французски (что ж удивительного, он — сын генерала, основателя «Секюритатэ» — румынского эквивалента КГБ), Роман вещает долго и округло. Он вещает красиво, рационально формируя свои мысли так, как это принято у французских интеллектуалов, как тому учат во французских университетах. Ясная форма скрывает плоскую банальность его наблюдений и выводов.
«…Третье: у рабочих возникает сентимент все большего отрыва от корней… Четвертое: недостаточность финансовой помощи с Запада. Единственной эффективной помощью может быть профессиональное формирование наших людей… Шестое: многие бывшие коммунисты маневрируют для того, чтобы захватить капиталы государства… Политическая реакция часто принимает форму популизма…»
Браво, Петру-плейбой! Великолепные, красивые, банальные фразы! Аудитория, состоящая на 100 процентов из интеллектуальных буржуа (приличные костюмы и платья, очки, седины, морщины), аплодирует восторженно. Ибо слышит то, что хочет слышать, для чего и пришла сюда. Не для того, чтобы получить новые сведения и попытаться понять, но чтобы подтвердить свое поверхностное, упрощенное, уже готовое понимание процессов на Востоке. Все идет как нужно на востоке Европы, если симпатичный молодой бывший премьер, так изумительно говорящий по-французски, подтверждает наш анализ. Можно успокоиться. Там, в далеких Румыниях, Полынах и даже в Москве, воюют за Демократию все эти симпатичные интеллигентные люди, потому белоснежная Демократия непременно победит злобных бывших коммунистов и реакционеров, прикинувшихся (как серые волки красными шапочками) популистами. Браво, Петру! Можно спокойно спать и дальше в сытой стране, во Французской республике. Спать и не слышать грозной поступи сбитых с толку, обезумевших полуголодных толп, четырехсотмиллионной массы, там, на Востоке. Не слышать кликов «ВОРЫ! ВОРЫ! В ШАХТУ! В ШАХТУ!».
«Социальное напряжение может привести к новой революции, а мы не хотим больше революций. Революция пожрет собственных детей — диссидентов»,—
неожиданно заканчивает на тревожной ноте свою речь чех Питар. Более чувствительный, чем его собратья коллабо, почувствовал глава правительства Богемии и Моравии лезвие гильотины на своей шее? Увидел черную глубь шахты, в которую его швыряют? Опасения чеха не вызывают восторга у амфитеатра. Чеху аплодируют сдержанно. Французский буржуа ждет успокоения. Тревожные сигналы его раздражают. Я же думаю: «Справедливость восторжествует, если революция пожрет диссидентов. Должны же они нести ответственность за распространение идей, оказавшихся губительными для их народов…»

Объективно говоря, участники форума (за исключением совершенно чужих в этой компании Алксниса и Ярузельского) заслуживают шахты. Самонадеянно, нагло разрушив систему, позволявшую БЫТЬ МИРУ на огромной территории от Адриатики до Камчатки, систему, умевшую сковать смирительной рубашкой ЧУДОВИЩНЫЙ АГРЕССИВНЫЙ ЗАРЯД ста пятидесяти или более племен, населяющих это пространство, что принесли они народам? Межнациональные кровавые конфликты. Чудовищное повышение цен одновременно с уничтожением сбережений именно среднего класса. Сладкий лепет демагогии. Красивые теории, заимствованные из словаря старших богатых братьев: у американцев и западных европейцев. Идеи и принципы якобы универсальной демократии, оказавшиеся невыполнимыми в Румынии, в Польше, на русских равнинах и в Кавказских горах. Вот такой тихий, сидит на сцене за столом Лотар дю Мезьер. Это он со товарищи предал восточных немцев западным. Обрек на лишения и долговременный кризис всей жизни семнадцать миллионов человек. Впоследствии его имя было найдено в списках агентов «Стази» — восточногерманского КГБ. Он отрицает свою связь с этой организацией, но в таких случаях кто же подтверждает свою связь с ТАКОЙ организацией?.. Восточная Германия, кажется, отделается лучше других новообращенных стран, впрочем, ей есть куда присоединиться, западные братья-немцы не в восторге от родственников, но все же братья. Румынии же, Польше, а тем паче России и странам, образовавшимся на месте СССР, будущее сулит только еще больший упадок, еще большие потери: социальные и экономические, еще большее сползание в кровавый хаос межнациональных конфликтов. Даже якобы благополучная Чехословакия вот-вот распадется на две страны. Что натворила демократия и ее принципы в Югославии (недавно еще преуспевающей, бывшей лидером «неприсоединившихся» стран) — не требует комментариев. Этот же кровавый процесс повторяется в большем масштабе на пространствах (некогда советской) Евразии.

Коллаборирующих с демократией, разрушителей благополучия и мира внутри своих стран, их принимают с помпой, тщательно охраняют. Синхронно переводят, дабы они могли обменяться идеями разрушения. Маленьких квислингов марионеточных «демократических» режимов премировали поездкой в жирный Париж и вниманием прессы, радио, теле. Им аплодировал забитый буржуазией амфитеатр.

По контрасту, Ярузельского и (еще в большей степени) Алксниса обходили как париев и пресса, и холеные организаторы форума. Алкснису дали слово предпоследнему. (Полковник произнес резкую и сильную речь. Рефреном в ней звучало: «А судьи кто?» Имелось в виду, что Запад не имеет морального права судить Восточную Европу и Россию, будучи сам криминален.) К этому времени ленивые журналисты почти все покинули скамьи «Прессы». Последнему дали слово Хорхе Семпруну, бывшему министру культуры Испании, испытанному демагогу, дабы он заглушил впечатление от речи Алксниса.

Я спустился с журналистских скамей на сцену и стоял с Алкснисом, ожидая, пока он соберет со стола бумаги, мы должны были уйти вдвоем. Раздвигая людей на сцене, к Алкснису пробрался генерал Ярузельский. «Я много слышал о вас, полковник, и хочу пожать вам руку»,— начал Ярузельский по-русски. Поляк Ярузельский приветствовал «государственника» Алксниса, лидера, выступающего за сильную русскую государственность. Коллаборационисты наблюдали сцену с отвращением.

^

Далеко на Балканах… в ледяном декабре…




1



Дорога на Загреб пустынна. Нас в машине (на ветровом стекле надпись: «Пресса») — трое. Фотограф Кокович, переводчик Маркович и я. По радио грустный голос поет: «Сербы, хорваты, хочется до хаты…» Мосты охраняются солдатами. Плоские поля тронуты снегом. У платного турникета солдаты в различных формах обыскивают машины из Боснии.

Сворачиваем с автострады на местную дорогу на Шид. За бронированой санитарной машиной въезжаем в Шид и оказываемся в 1941 году. Солдаты повсюду. Военные автомобили, траки, бронетранспортеры. Солдаты стоят, идут, группами и поодиночке. Горчичные армейские шинели, маскировочные, кляксами, униформы… Страна солдат и оружия.

Долго ищем пресс-центр. Он в здании радио Шида. Никто не знает, где оно. Фотограф, он же шофер, ругается. Нас останавливает военный патруль. «Везете оружие? Куда вы едете?»

Находим пресс-центр. В комнате за длинным, покрытым зеленым сукном столом — десяток военных. И почему-то почти черная девушка в розовой кофте. На погонах шефа пресс-центра — четыре звезды. Он похож на молодого Жана Жене. На вид ему лет 25. Оказывается, нет,— 33 года. Узнав, что я — французский журналист, русский, капитан делается добрее. У Марковича — день рождения, нам наливают по рюмке ракии.

Пока нам отстукивают на пишущей машине военный пропуск — «дозволу», капитан спрашивает меня: «Как вы думаете, третья мировая война уже началась, здесь, у нас?» У меня нет ответа. У него тоже нет.

Нам дают резервиста с автоматом. Его зовут Зарко Михич. Солдат усаживается на переднее сиденье. Фотограф, смеясь, говорит, что меня принимают как «амбассадора» (посла). И что такая честь мне оказывается, очевидно, потому, что я русский. Следуя за конвоем военных грузовиков, выезжаем в направлении Вуковара.

Село Товарник. Церковь без головы, разрушена еще в августе. Танк с югославским флагом. Бронетранспортеры. Стены домов обрызганы тысячами осколков и пуль. Через каждые пять-десять минут нас останавливают патрули и проверяют документы. У нашего солдата тоже. Быстро едем через лес, где еще недавно прятались (так нам говорит наш солдат) снайперы.

Село Сотин. У дороги — неожиданно — яркий пляжный зонт, под ним стол и несколько ржавых железных стульев. На одном — плюшевый крупный бело-розовый медведь — солдатская незатейливая шутка. Повсюду вдоль дороги — костры, греются замерзшие солдаты. Минус десять — ненормальная температура в декабре на Балканах. Нас останавливают уже через каждые полсотни метров. Патрули теперь смешанные: армии и территориальных отрядов добровольцев. Я заметил мощного, бородатого, в кожанке, сапогах и папахе четника.

Вуковар. Руины, развалины, руины. Мертвые улицы. Десятки бульдозеров, толпы солдат расчищают проезды. Мы выходим и фотографируем. К нам бежит офицер, машет руками: «Нельзя!» Через сотню метров находим другого офицера, выше званием, он разрешает. Мы имеем право, в «дозволе» написано, что нам разрешается фотографировать в зоне боевых действий.

Нет ни единого квадратного метра в этом городе, не пораженного десятками осколков. Кто-то подсчитал, что на город был выпущено два миллиона зарядов. «Каждый дом был крепостью,— объясняет нам солдат.— Стреляли из базук». Здесь и там югославские флаги свисают с разрушенных зданий. Фотограф непрерывно снимает.

На центральной площади города снимаемся на память у сваленной скульптуры. Выясняется, что наш солдат — Зарко Михич читал мои статьи в «Борбе». (Уже полтора года я пишу статьи для этой белградской газеты.) И даже ходил искать мои книги в книжных магазинах. Спасибо ему.

Вуковара нет. Есть пространство под холодным декабрьским небом: битый кирпич, изуродованное железо, черные расщепленные деревья. Есть солдаты и бульдозеры. С небольшими интервалами постоянно взрываются глухо мины.

Во дворе разрушенного, без крыши, музея, бывшего дворца графа Эльца, когда я делаю два шага в сторону от протоптанной тропы, солдат кричит: «Не делай этого! Здесь могут быть мины!» Объясняет, что небольшие мины, называемые «паштет», часто располагаются кругом. «Я всего лишь собрался отлить»,— оправдываюсь я. «Делай это здесь. Мы отвернемся». Во дворе музея в беспорядке валяются обувь, тряпки, части каких-то машин. В небе над Вуковаром нет птиц.

Мы садимся в машину. Черные обугленные скелеты домов. Вдруг во дворе полностью разрушенного дома вижу двух куриц… Они расхаживают себе, как все курицы в мире, что-то клюя. Что?

Едем в Центр идентификации трупов. Начиная с часового, бравого краснолицего мужика с усами, все, очевидно, довольны, что я русский. Часовой, вопреки уставу, пожимает мне руку. Он черногорец. «Русские и сербы — православные братья»,— говорит он. Офис центра помещается в холодном бараке. В коридорах несколько десятков солдат. Очень холодно. Всех мучает холод, и не помогает железная печь, у которой толпятся солдаты, сменяя друг друга. На скамье старуха в черном смотрит в стену. Пришла опознавать близких? Искать пропавших? Забирать труп для похорон?

Мы заходим в небольшую комнату, где молодой парень в кожаной куртке и пилотке (сутулый, с едва пробивающимися усиками) — капрал — показывает среднего возраста паре вещи в пластиковом мешке. Все, что осталось от убитого. Идет процесс опознания. Появляется доктор в оранжевом комбинезоне, голые, еще мокрые руки, крупная оголенная голова. Доктор Зоран Станкович. Он — судебно-медицинский эксперт клиники в Белграде. Просит нас подождать несколько минут, до тех пор, пока в партии только что прибывших найденных трупов не попадется «что-нибудь интересное». «Подождите минут пятнадцать». Ждем. Наблюдаем последний акт трагической сцены: пара — мужчина и женщина — опознали вещи убитого. Да, это их родственник. Дрожащими руками женщина перебирает тусклую серебряную цепочку, кажется, с крестиком.

Доктор возвращается. «Идемте!» Следуем за ним из барака. В полсотне метров — другой барак, вход в него занавешен черным пластиком. Люди в халатах поверх военной формы снимают с кузова трактора трупы в пластиковых мешках. На столе на колесах — тело старухи. Если бы доктор не сказал, что это женщина и ей лет восемьдесят, невозможно было бы понять, кто это, настолько тело изуродовано. Труп ужасный, гнилой и одновременно сожженный, пальцы рук сожжены до кости. На трупе номер: 1-431. Доктор поворачивает труп боком и показывает под правой грудью несколько пулевых отверстий, обожженных по краю,— то есть женщина была застрелена с близкого расстояния. Она, ее дочь и муж дочери были найдены в запертом снаружи подвале дома.

Несмотря на холод, трупный запах очень силен, не помогает и густо дымящая над нами печь. Доктор продолжает страшную экскурсию. Вдоль стены, за бараком, на снегу лежат 40—50 трупов в пластиковых мешках. Чуть в стороне брезентовая военная палатка. Доктор ведет нас в палатку. Там — трупы подвергшихся пытке, умерщвленных не в войне, но по «злочину», то есть умышленно замученных. Открывает трупы, наклоняется над ними. У молодого мужчины ножевая глубокая рана пересекает лоб. У него перерезано горло.

Старая женщина. Застрелена в висок. Выстрел произведен с близкого расстояния.

Мужчина. Страшные ножевые раны в бедре и на груди, словно хотели вырезать сердце. Ножевые и стреляные раны на спине. «До и после смерти»,— поясняет доктор Станкович. Он говорит, что его задача — определить причину смерти и констатировать, пытали ли жертву. Выяснять, кто это сделал,— уже не его задача, но судебных властей. Для него неидентифицированные трупы — тела замученных людей, а не сербы или хорваты…

Отдельно, в углу, три детских трупа. Самый маленький расстрелян по ногам автоматной очередью — ступни почти отсечены. У него выколоты глаза…

Доктор моет руки на ледяном ветру под ледяной струей из цистерны. Холод, трупный запах, дым… Дым не забивает трупный запах.

Прощаемся с доктором. Прощаюсь за руку с солдатом-часовым. Садимся в машину и продолжаем путешествие по 1941 году, по разоренной стране. На ближайшем же перекрестке нас покидает наш солдат. Уходит с автоматом в руке. Ему возвращаться в Шид. Нам ехать через укрепленные деревни к Дунаю, дабы переночевать на той стороне Дуная. Здесь переночевать негде. Здесь война. Здесь 1941 год.

Возвращаемся мы из Вуковара не через Шид, но через деревни в направлении Сотин — Илочка Йино — Мохово, дабы проехать через город Илок и попасть к мосту «25 Мая». Мрачный, холодный, заснеженный пейзаж. Трактор везет чью-то бедную мебель. Несколько пушек у выезда из Илочка Йино. Каждая деревня охраняется своей собственной милицией — и при въезде и при выезде у нас проверяют «дозволу», паспорта и даже несколько раз обыскивают автомобиль. Проверка происходит по одному и тому же шаблону. Пока один вооруженный человек проверяет наши паспорта и пропуск, замерзшими руками раскрывая их, несколько солдат держат нас на прицеле своих автоматов. Процедура нужная, но неприятная, люди все замерзшие и нервные, непрофессиональные солдаты… и их непредвиденные реакции куда более опасны, чем снайперы или мины. Порой часовые сидят в ямах, выкопанных у обочины дороги. Ямы — укрытие от ветра, но не от холода. Мохово, сказали мне, венгерская деревня. В одной из деревень нас попросил позвонить его родственникам в городе Нови Сад румын. При такой пестроте населения объявление этих областей частью Хорватии было приглашением к всеобщей резне, господин Туджман. Я думаю, что подобное уже случилось в Нагорном Карабахе и произойдет, вероятнее всего, и на Украине.

Мы въезжаем в пустой Илок. Город не принимал участия в резне, как бы капитулировал. Часть хорватов покинула его для Хорватии. Однако войны он не избежал. Солдаты повсюду, замерзшие и усталые. Какой контраст с Белградом, где интеллектуалы до сих пор пытаются остаться объективными. За Дунаем объективность и уравновешенность сохранить невозможно…

Заправляемся бензином у военной бензоколонки (привилегия прессы?) и успеваем пересечь мост «25 Мая» (день рождения Тито) за несколько минут до закрытия. Мост охраняют танки, пушки, бронетранспортеры, солдаты. На мосту, по обе стороны, навалены мешки с песком. Оказавшись на мирной стороне Дуная, признаемся себе, что очень устали. А как же устали солдаты, они ведь живут в 1941 году все 24 часа в сутки?

2



Переночевав на мирной стороне, рано утром мы выехали в Эрдут. По пути, недалеко от деревни Дорослово, мы видели несколько десятков охотников с собаками и ружьями! Если на мирной стороне Дуная люди охотятся на зайцев, на военной — люди охотятся на людей. Случайная встреча в Белграде с министром иностранных дел Сербской области Славонии, Баранья и Западный Срем Чаславом Осичем открыла мне доступ в эту восставшую область. В пресс-центре Эрдута то обстоятельство, что я русский (то же случилось и в Шиде), вызывает дружелюбие. Дружелюбие усиливается после нескольких минут беседы, когда выясняются мои политические взгляды. Сегодня русский русскому — рознь. И вооруженные солдаты, «территориальцы», и гражданские, отогревающиеся в комнате пресс-центра, и я — все мы приходим к выводу, что русский Горбачев — или предатель, или болван, или, скорее всего, и то и другое. Он позволил возродиться германской мощи, он разрушил мощь советскую, и как результат — поддерживаемые Германией, Австрией, Венгрией и Ватиканом хорватские националисты решились на экстремистскую независимость. «Горбачев заслуживает гильотины»,— говорю я. И не было в комнате человека, не согласившегося с этим утверждением.

Меня ведут интервьюировать командиров специальных сил: Аркана и Бадзу. О первом из них прессе известно все, о втором — ничего. Они сидят в большом зале — в углу, у окон, за столом, накрытым белой скатертью. На столе: кофе, сок, яблоки. Оба в военной форме без опознавательных знаков. Трехцветный значок на беретах.


^

Эдуард, недалеко от Вуковара. Слева легендарный Аркан, экзотический военноначальник. Ноябрь 1991 года. Моя первая война.



Аркан — умный, интеллигентный, себе на уме. По всей вероятности, журналисты кажутся ему детьми, но детьми, ему нужными. Он, искусный «шоумен», бросает легко: «А почему нет телевидения Осиека? Что, я должен к ним прийти? Они меня ждут?» Бадза, мускулистый и сдержанный, полон взрывчатой, компактной энергии. (Настоящая фамилия его неизвестна. Известно, что в свое время он был третьим в мире по дзюдо.) Не хотел бы я быть его противником в атаке. Когда я их спрашиваю, что бы они хотели передать русскому читателю, Аркан (что значит лев по-турецки) говорит: «Мы один народ. Мы братья. Русский народ имеет в нас друга навсегда. Привет ему от нас». На мой вопрос, примут ли они у себя русских добровольцев, Бадза отвечает коротко: «Добре дошли» (Добро пожаловать). Я спрашиваю: «А меня возьмете?» Аркан улыбается, кивает. Французскому читателю он хотел бы сказать, что
«на земле Сербии похоронены французские солдаты. Французский народ не должен думать, что ему будет другом немецкий народ больше, чем сербский. Немец был всегда наш общий враг. Нельзя знать, сколько гитлеров живет сейчас в Хорватии и в Германии. Мы знаем одного — Геншер».
Аркан утверждает, что Венгрия помогает Хорватии, обучая на своей территории хорватских солдат. В лагерях, где размещались раньше советские войска! Он говорит, что на территории Славонии сбиты восемь венгерских самолетов без Опознавательных знаков.

Рядом с командирами сидит за столом девушка. На мой вопрос: «Кто она?» — оба отвечают: «Доброволка». Доброволка — красивая девушка. Всего в отряде Аркана — десять девушек.

Мы выходим. Во дворе идут учения, добровольцы бегут, тяжело дыша, в полной боевой выкладке. «Еще десять метров, серб!» — кричит массивный сержант. Бадза называет добровольцев «коммандос». Наш фотограф долго снимает нас, Аркан и я продолжаем разговор по-английски. На холоде и ветру он куда более резко отзывается о Франции:
«Французы зависят от немецкой мощи. Потому они забыли наши жертвы в двух мировых войнах… Курвы! Нам больно. Не больно, что немец и венгр — наши всегдашние враги — поддерживают Хорватию. Но за позицию Франции — больно…»
Лохматая овчарка на цепи вдруг начинает лаять на фотографа. «Не любит гражданских»,— бросает Аркан. Прощаемся как старые друзья.

Об Аркане и его прошлом говорят. Больше отрицательные вещи. Настоящая его фамилия Разнатович, и он, владелец ресторана (или ресторанов), был долгое время председателем клуба болельщиков футбольной команды «Красная Звезда». Говорят, что он якобы был и мафиози. «Для войны не годятся чистые ангелы»,— думаю я, когда мы идем мимо захваченных у хорватов танков к машине. «Кем бы он ни был, сегодня он на фронте, а где чистые ангелы? Далеко за Дунаем, в Белграде, в безопасности. Страна в войне. В войну такие, как Аркан (он лично убил 22 врага, нехотя ответил он на мой вопрос), Бадза или капитан Драган (еврей из ниоткуда, возглавивший, обучивший и создавший территориальное ополчение в городе Книн, в Крайне),— герои. И это не сербы развязали войну. Это не сербы рвались в истерике к национальной независимости, попирая независимость других народов, но генерал и экс-коммунист Туджман и его соплеменники. Сербы вынуждены были сделаться националистами, они вынуждены защитить себя и своих соплеменников за Дунаем. Защитить от государства с опасными традициями, от Хорватии с шахматным полем на национальном знамени…» Представляю себе, если бы Германия решила поместить на свое знамя свастику. Как реагировали бы соседи, Польша и Франция?

Едем в Борово Село… Развалины. Железнодорожные вагоны сорваны с мест и изуродованы, металл искорежен и пробит сотнями осколков. Как и в Вуковаре, здесь нет птиц… Пыль. Оборванные телефонные провода. Разоренные, истоптанные черные поля так и не собранной никем кукурузы. Половина столбов электролинии вдоль дороги перебита надвое осколками снарядов. Все проезжающие в автомобилях, на тракторах, на велосипедах — с оружием. У всех красная повязка на рукаве или на плече — чтобы отличить своих. Иначе отличить нельзя, язык у сербов и хорватов — один и тот же, форма у всех — югославской армии.

На радио в Борово Село мне предлагают выступить — сказать несколько слов. Я говорю, что сейчас, когда французские интеллектуалы — Жан д'Ормессон, Анри Глюксманн, Ален Финкелькрот — поддерживают хорватскую сторону, я счел нужным поддержать сербский народ. Братский русскому и по крови, и по религии… На радио работают одни женщины, мужчины на фронте. Электричество есть только в двух домах — производится электрическим генератором, он стучит перед домом. Воду включили только несколько дней назад. Женщины поят нас водкой и кофе.

На том же этаже, что и радио, но в другом крыле здания, на каменных ступенях лестницы, сидят солдаты и едят из котелков обильно испаряющийся суп. Бидоны с супом стоят на площадке лестницы. Солдаты усталые и замерзшие. Война — грязное дело. Но кому-то его делать нужно.

У обочины дороги подбираю ключ. Взрывной волной его отбросило далеко от дома. Самого дома нет. Одна стена уцелела. Надолго застреваем в потоке военных автомобилей. Солдаты… солдаты… солдаты…

Через несколько дней я ужинал с сербским писателем моего возраста в ресторане писательского союза. Я рассказал ему вкратце о том, что видел в Вуковаре и в Славонии, и резюмировал сказанное заключением, что все это: и замученные жертвы, и выжженные руины, и небо без птиц — есть 1941-й, а не 1991 год. Я не останавливался на деталях, предполагая, что он, серб, знает все это лучше меня, иностранца. «А где вы ночевали в Вуковаре, в каком отеле?» — спросил меня вдруг мой собеседник. И по этому чудовищно невинному вопросу я понял, что для него войны не существует. Забыв о Вуковаре, он стал восторженно рассказывать мне о своем пребывании в Соединенных Штатах Америки в 70-е годы.
^ Комментарий к репортажу
Югославский репортаж написан в два приема, за два утра. Первая часть — в белградском отеле «Топлис» (тотчас опубликована в «Борбе»), вторая — в отеле «Черная Гора» в Титовграде. Почему-то у меня оказалось в обрез бумаги (времени у меня тоже не было), репортаж написан с ходу и без поправок. В него потому не попали некоторые детали. На них-то я и хочу остановиться. На знаках войны прежде всего.

Когда я был первый раз в Югославии, в октябре 1989 года, войной и не пахло. Очень может быть, что, иностранец, приглашенный на литературную встречу, я не заметил тайных знаков войны? (Инфляцию, скажем, было трудно не заметить. В холле отеля «Славия» мне тогда выдали в конверте ТРИ МИЛЛИОНА динаров на карманные расходы.) Однако и нормальные себе югославы (не профессиональные то есть политики) тоже говорили мне, что нет, в 1989 году никто еще не мог предсказать войну и что они, аборигены, нет, не заметили тайных знаков. Были ли знаки вообще? Должно быть, были, но хорваты и сербы, профессионалы-политики, схватывались еще лишь словесно в залах конференций и на страницах газет. Была тогда великолепная погожая осень в Югославии, и помню черные, золотом шитые рясы священников под багряными, желтыми и зелеными деревьями старого белградского кладбища, когда отпевали покойного писателя Данилу Киша. (Мир его праху…) Получается, что война исподволь тлела тогда под человеческими отношениями, чтобы при удобных условиях вдруг взметнуться огромным пламенем под ногами народов. Война уже существовала, и ей только нужно было время, чтобы выбраться из залов конференций и со страниц газет в поля, города, горы и долины-Сувениры войны на Балканах… Я гляжу на листок плохой желтой бумаги (он уместился у меня на ладони) с уважением и нежностью. Военный пропуск — «ДОЗВОЛА» — разрешение на временное пребывание «у зони борбених действа», выданное ЭДВАРД САВЕНКО «со двумя членами экипажа». Номер нашего автомобиля: БГ 167—170. Сказано, что «оружия нема» и что «имеет разрешение на сниманье». На обороте по-военному коротко, всего три строчки: «Члены экипажа: Предраг Маркович, Матью Кокович…» Подразумевалось, что я — командир отряда. А эти ребята — со мной. Тогда как Кокович уже бывал на этой войне, а я ехал в войну впервые.

А оружие они нам дали. Вместе с солдатом. В пресс-центре, в заснеженном Шиде, тот скуластый капитан распорядился. То ли из уважения ко мне лично, то ли к белградской газете «Борба», которую я представлял. Обыкновенно они журналистам охраны не дают. В хаки-плаще без погон, пилотку он сунул в карман, Зарко Михич выглядел бы совсем гражданским лицом, если бы не черный спокойный автомат на брезентовом ремне…

В припорошенных снегом руинах Вуковара, на главной площади города, пока Кокович снимал страшные безлюдные пейзажи и мы разминали ноги, Маркович успел сообщить нашему солдатику, что я пусть и САВЕНКО в «ДОЗВОЛЕ», но и Лимонов. И тут неожиданно солдатик наш сообщил обрадовано, что читал мои «необычные» (так он сказал) статьи в «Борбе» и удивлен, что судьба столкнула нас, он хочет пожать мне руку. Что он искал мои книги в магазинах, но не нашел. Так что, подобно поэту Гумилеву, имею теперь право с гордостью написать: «Солдат с автоматом, данный мне для охраны, подошел пожать мне руку, поблагодарить за мои статьи». За мою литературную жизнь ко мне подходили многие тысячи литературных поклонников, но тем, что меня отметил сербский парень с автоматом («томпсон», кстати сказать, был у него автомат, «Калашниковы» — у хорватов, вот ведь извращение какое!), там, в заледенелых руинах разрушенного города на Балканах, горжусь особенной гордостью. (Впоследствии, в марте 1992 года, в Москве, генерал-полковник Макашов, прохаживаясь со мной в холле гостиницы «Москва», сообщил мне, что, будучи командующим Приуральского военного округа, имел ограниченное количество времени на чтение, но все же прочел многие мои статьи, и я опять вспомнил стихотворение Гумилева «Мои Читатели» и почувствовал справедливую гордость… Ничего общего моя гордость с тщеславием не имеет, лишь законная гордость за хорошо выполненную работу.)

У каждого сильного эпизода жизни есть своя мелодия. Там, в декабре, на Балканах звучала своя, балканская, военная… По приезде в Белград я попытался, не умея музыкально, нотами, записать ее стихами. Вот что получилось, такой себе фрагмент, как бы подойдя к пианино, клавиши трогает неумелый музыкант:
......Однажды…

......в войне на Балканах

......в ледяном декабре…

......Однажды за Дунаем-рекою,

......за мостом «двадцать пятого мая»

......там, где гаубицы и мешки с песком…

......Неизвестным солдатом двадцатого века был и я никому не знаком…
Там, в войне, среди людей с красными руками и обветренными лицами (декабрь 1991 года был необыкновенно холоден, до —10°С, и это в стране, граничащей с Грецией!), среди полинялых армейских курток, шинелей и плащей и мой затасканный бушлат был уместен, сливался с ними. Я был одним из них, и мне было хорошо и тепло принадлежать, пусть на короткое время, к людям войны. А 25 мая — это день рождения Тито, мост назван в его честь… Дунай — граница между войной и миром, и мост «25 Мая» — главнейшая артерия, связывающая Войну и людей войны с Миром и его людьми. Мост охраняется танками, артиллерийскими орудиями, подъезды к нему закрыты множеством шлагбаумов с усталыми солдатами во всевозможных формах. Во всю длину моста разбросаны мешки с песком… Почему «неизвестным солдатом» и «никому не знаком»? Здесь — явное желание быть рядовым солдатом войны, принадлежать к братству войны. Быть рядовым, без привилегий и скидок. Не журналистом.

Утверждают, что война — грязное дело. Да, солдат не может принимать душ дважды в день, как это делают непахнущие, стерильные жители западноевропейских столиц. Еда грубая, простая, в условиях, далеких от комфорта. В Вуковаре под постоянный глухой бит взрываемых мин ревели мощные панцирные военные бульдозеры, и группы солдат атаковали руины или грелись у костров. Руки сбитые и опухшие, в мозолях и ссадинах, темная кайма под ногтями. Война — дело грязное, и невыносим запах войны… Со стороны оцепленного проволокой Центра опознания трупов, едва мы вышли из нашего БГ 167—170, нас облило сладким, сальным запахом трупов. Несмотря на крепкую минусовую температуру и намеренно сжигаемую в кострах солярку — трупный запах побеждал… Война — дело нервное. Доктор Зоран Станкович и его ассистент, на руках обоих резиновые белые перчатки, переворачивают гнилой труп старухи, дабы я мог его лучше рассмотреть… Трупы, все ярко окрашенные и неприличные, всегда неприличные. Сексуальные органы мужчин, как жалкие, разорвавшиеся оболочки воздушных шаров, прилипли к паху. Война — занятие страшное, похабное, стыдное. За два часа в Центре опознания трупов можно больше понять о человеке, чем за десятилетия мирной жизни… ВОЙ… НА. Солдаты в парамедицинских халатах поверх форменных хаки-бушлатов сгружают с прицепа трактора мешки с останками. Рослый лысый доктор в ярко-оранжевом комбинезоне, словно космонавт, содрав с рук перчатки, моет руки под ледяной струей из грузовика-цистерны. Группа солдат, покончив с трупами, движется к бараку-офису согреться у железной печки… и хохочут вдруг чему-то солдаты. И это нормально. Война безумна. На войне человек немедленно становится безумным. На войне все безумны. Огромная масса нормально безумных мужчин в холоде, в грязи, среди трупов, залпов, развалин в огне… сталкивается с враждебной массой мужчин. Одна толпа безумцев противостоит другой толпе… Еще, следует сказать об этом громко, в голос,— множество молодых людей наслаждаются войной. Когда испуганному жителю Европы показывают жертв войны: трупы, детей, женщин, беженцев, раненых — это лишь одна сторона медали. Война бы тотчас остановилась, если бы она, страшная как она есть, не была и УДОВОЛЬСТВИЕМ. Признавая войну безумной, я не против войны, я — ЗА ВОЙНУ. Современный мертвый мир, когда большинство инстинктов человека не имеют выхода, так же безумен, как война. Клаузевиц, как известно, утверждал, что «война — это продолжение политики другими средствами». Сказано красиво, но ошибочно. Война — это внезапный переход к иной логике, к логике физического насилия. В отношениях между отдельными людьми, группами людей, нациями и государствами возникают моменты, когда уже только насилие способно решить конфликт.

Война — последнее средство решения конфликта. (Ядерная война есть уже не война, но злобное волшебство, привлечение других сил, сил «потустороннего» мира атомов, оно сродни травлению крыс ядами или сжиганию насекомых специальными лампами.)

Потому я за войну. Вовремя начатая война сберегает жизни. Армяне и азербайджанцы ведут сегодня войну в Карабахе потому, что трусливый господин Горбачев отказался несколько лет тому назад употребить там же лимитированное насилие, поставить предел национальным страстям. Государство Россия не вступается за своих русских братьев в Приднестровье, на Кавказе и в Крыму сегодня. Завтра оно вынуждено будет вести БОЛЬШУЮ ВОЙНУ против нескольких противников. Война обыкновенно есть сведение общего счета обид народов, собравшихся за долгие годы: плата за трусость или наглость, за малодушие, глупость и слабость — общий счет, предъявляемый обеими враждующими сторонами друг другу.

Война вовсе не бессмысленна. Она устанавливает результат испытания силой — и (если в войну не вмешиваются извне) торжествует сильнейший. До Нового Конфликта. В 1945 году сильнейшими оказались СССР и США — мир прожил 40 лет под режимом Ялты, и сейчас из неспокойной эпохи мы видим, какая это была спокойная и счастливая эпоха.

Того, кто побывал на войне, тянет туда, ибо мирные люди после военных кажутся замедленными, суетными и глупыми, а мир — скучным состоянием. Мир так же безумен, как и война… Как мужчина и женщина, эти два состояния хотели были слиться, но не умеют…

Тех, кого встретил на войне, не забываешь никогда. Открыв «Ле Монд» за 9 апреля, прочел я вдруг:
«В Зворнике, на востоке, у сербской границы артиллерийская битва между сербами и мусульманами продолжалась и во вторник. И сербские добровольцы, прибывшие из Сербии под командованием РАЗНАТОВИЧА-АРКАНА, вынудили мусульман сложить оружие».
Признаюсь, слезы выкатились у меня из глаз. Жив, значит, браток Аркан, да еще как! Жив и воюет. Нашел я фотографию, где мы стоим с ним вместе во дворе его штаба, гляжу на нас со светлой тоскою, и так мне хочется на войну, туда, на Балканы… к войне…
...Однажды…

...в войне на Балканах

...далеко на Балканах

...в ледяном декабре.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   29

Похожие:

Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Как мы строили будущее России © Эдуард Лимонов оглавление

Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Дневник неудачника, или Секретная...
Великое и отважное племя неудачников разбросано по всему миру. В англоязычных странах их обычно называют «лузер» — то есть потерявший....
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) у нас была Великая Эпоха ©...
Эта книга — мой вариант Великой Эпохи. Мой взгляд на нее. Я пробился к нему сквозь навязанные мне чужие. Я уверен в моем взгляде
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Молодой негодяй © Эдуард Лимонов оглавление 1 46
Юноша Лимонов вздыхает и нехотя открывает глаза. Узкую комнату заливает проникшее с площади Тевелева через большое окно, желтое,...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Смерть современных героев © Эдуард Лимонов оглавление
Сан-Марко шел крупный тяжелый снег. Ни единой маски, ни единого маскарадного костюма в толпе. Сложив фантастические маски и костюмы...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Другая Россия. Очертания будущего...
«Теперь они покрыты толстым слоем земли, и на них среди садов растут рощи самых высоких деревьев; внизу во влажных ложбинах плантации...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Дисциплинарный санаторий © Эдуард Лимонов оглавление
Смиф, герой романа «1984», «верил, что он был рожден в 1944 или 1945 году», то есть мы с ним ровесники. Поскольку 1984 год давно...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Книга воды © Эдуард Лимонов оглавление Предисловие Моря
Военной полиции ныне покойной Республики Книнская Краина. Летом 1974-го я проехал сквозь Гагры, направляясь в сторону Гудаут, в спортивном...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Палач, или Oscar et les femmes...
Оскару все тот же монотонный шум сентябрьского нью-йоркского теплого дождя, перемежаемый иногда всплесками колес автомобилей, имевших...
Эдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) Убийство часового дневник гражданина © Эдуард Лимонов оглавление iconЭдуард Вениаминович Лимонов (Савенко) 316, пункт «В» © Эдуард Лимонов...
Бродвее, Ипполит прижал привычным движением подушечку большого пальца правой руки к темному стеклу гардиен-дактилографа, но identity...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2014
контакты
skachate.ru
Главная страница